ОТКРЫТЫЙ ТЕКСТ Электронное периодическое издание ОТКРЫТЫЙ ТЕКСТ Электронное периодическое издание ОТКРЫТЫЙ ТЕКСТ Электронное периодическое издание Сайт "Открытый текст" создан при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям РФ
Обновление материалов сайта

13 декабря 2018 г. размещены материалы: статья А.А. Ходака "О научном уровне археографического оформления сборника документов на примере отрецензированных в научно-издательском отделе рукописей", продолжения "Открытого текста Салтыкова-Щедрина" и "Мира животных в пословицах, поговорках, приметах и повериях".


   Главная страница  /  Текст истории  /  Источниковедение  /  С.А. Никитин. Источниковедение истории СССР. XIX век

 С.А. Никитин. Источниковедение истории СССР. XIX век
Размер шрифта: распечатать




Глава V. Мемуары. Дневники. (158.76 Kb)

 
[99]
 
1. Особенности мемуаров и дневников ХIХ в.
 
Мемуарная литература ХIХ в. весьма разнообразна и многочисленна. Своим содержанием она освещает события государственно-политической, военной, общественной, научно - литературной жизни и т. д. Есть и такие памятники этого рода, которые изображают только их автора. Но если автор — заметная историческая фигура, если автобиографические его записи отражают формирование и рост взглядов, выработку мировоззрения, то такие памятники представляют существенный исторический интерес.
Составом своих авторов мемуарная литература свидетельствует о значительных социальных переменах, совершавшихся на протяжении столетия. Наряду с основной массой мемуаристов - дворян — будь они государственные деятели, представители генералитета и офицерства, дворянские революционеры и т. д. — с середины столетия появляются мемуаристы - разночинцы, купцы, позже — крестьяне и рабочие. Неоднородна и форма мемуаров; наряду с воспоминаниями, стоящими на грани литературно - художественного произведения, имеется много сухих, изложенных деловой прозой.
 Социальное положение и профессия мемуариста весьма сильно отражаются на его произведении. Круг тем, вопросов и изображаемых людей в первую очередь определяется этим. Военный мемуарист даст картину положения армии в тот или иной период, зарисует боевые эпизоды. Работник науки очертит учено - университетский круг. Революционер и общественный деятель изобразят условия политической борьбы, связь данного общественного течения с другими группировками, с печатью. Купец расскажет о торговых поездках и сделках, о банковских делах и биржевых собраниях и т. д.
В каждом источнике мы всегда найдем явные отпечатки личности автора и различных его особенностей. Субъективизм является первой и основной характерной чертой мемуаров. В них он значительно сильнее, чем в путешествиях, и проявляется в более концентрированном виде.
 
[100]
 
Лишь в редчайших случаях мемуарист стремится к объективному  изложению событий. Правилом является обратное: автору важно не только пересказать события, но изобразить их под своим определенным углом зрения.
Иногда мемуарист прибегает к иному приему: он не только оценивает и характеризует отдельные события, но и замалчивает те, которые расходятся с его взглядом на ход дел, мешают проведению его точки зрения. Если не вскрыть эти умолчания мемуариста, историк рискует быть вовлеченным в ошибочные заключения.
Поэтому первой задачей историка, использующего мемуары, является выяснение, кто был их автором, ибо «...каков образ жизни людей, — таков образ их мыслей»[1]; какие побудительные причины толкали автора написать мемуары, какую задачу преследовал он, совершая эту работу, какова его точка зрения, какова та классовая позиция, с какой он оценивает события? Проделывая эту часть критической работы, следует всегда обращать особое внимание на наличие или отсутствие перемен в мировоззрении автора мемуаров и на соотношение точки зрения его в момент совершения событий с теми взглядами, какие оп имел в момент написания мемуаров.         
В то же время мемуары могут стать причиной ошибок исследователя, если он не поставит предварительно вопроса об источниках и степени осведомленности автора. Необходимо выяснить, был ли автор современником и участником изображаемых событий. Если же он излагает их не на основе непосредственного личного знакомства с ними, то каково происхождение и особенности сообщаемой им версии? Наличие сведений, заимствованных от других, вызывает вопрос о подготовленности и осведомленности этих лиц, заставляет проверять и собственные показания мемуариста и данные его источников.
Необходимо при этом обратить внимание, является ли исследуемый документ плодом одного припоминания лично знакомых автору фактов или мемуарист создает ткань своих воспоминаний на основе какого - то документального материала — официальной переписки, частных писем, газетных сообщений и т. п.
Хотя историк изучает мемуары как источник, рассматривая их существенное содержание, в ряде случаев и форма памятника заставит заинтересоваться ею. Если мемуарист часто прибегает к диалогической форме изложения, — а создает он свои мемуары спустя значительный промежуток времени после описываемых событий, — естественным будет сомнение в автентичности, подлинности этих диалогов. Возникнет подозрение в их литературном происхождении, в том, что автор прибег к диалогу как форме драматизации своего рассказа и воспроизвел не подлинные речи действующих лиц, а создал эти речи как возможный в данных условиях разговор. В ряде случаев историку
 
[101]
 
приходится обращать внимание на архитектонику мемуаров, на их стилистическое оформление. Иногда литературная задача, приверженность мемуариста к определенному литературному направлению налагает свой отпечаток на его воспоминания.
Критическая работа над мемуарной литературой требует привлечения дополнительных источников как исходящих от данного автора — его писем, публицистических и литературных произведений, судебных показаний и т. п., — так и исходящих от других. Следует проверить фактические сведения, сообщаемые в мемуарах элиминировать (исключить) ошибки памяти, исправить сознательные извращения. Только после такой критической работы мемуары пригодны в качестве источника.
Эти общие правила исторической критики мемуаров лишь в малой степени осуществлялись издателями русских мемуаров ХIХ в. Мемуары или печатались в исторических журналах (см. о них ниже) или выходили отдельными изданиями. Очень редко дореволюционные издатели сопровождали печатаемый текст необходимым критическим комментарием. В лучшем случае мы встречаем вступительную статью, касающуюся общих вопросов, возникающих в связи со знакомством с данным произведением.
В эпоху царизма издатели часто не могли точно передать всего авторского текста и из - за цензурных соображений вынуждены были прибегать к купюрам. Некоторые произведения мемуарной литературы (мемуары Бестужевых и др.) в подлинном своем виде появились только в советский период. Все это налагает на историка обязанность в значительном ряде случаев ставить вопросы не только внутренней, но и внешней критики, вопросы критики текста и во всяком случае заставляет интересоваться историей подлинного текста, условиями и приемами издателя, чтобы выяснить, с какой степенью доверия можно относиться к тексту данного произведения.
Сказанное о мемуарах можно распространить и на другой, близкий к ним, вид источника, хотя и имеющий некоторые специфические отличия. Это — дневники. Дневники и мемуары одинаково отличаются сильной субъективной окраской, и все, что характеризует автора, — круг его связей и знакомств, вкусы и интересы, взгляды — все это находит отражение в дневнике. В реальной действительности формы дневника и мемуаров чрезвычайно часто сплетаются. Сплошь и рядом автор приступает к воспоминаниям и, изложив какой - то период, переходит к поденной записи. Очень часто первоначальные дневниковые записи ложатся в основу позднейших мемуаров. Все это усиливает родство обоих видов источника.
Но целый ряд черт придает особое своеобразие дневникам. Дневник является записью, близко примыкающей к изображаемым событиям. Того хронологического разрыва, какой (в большей или меньшей степени) обычен для воспоминаний, в дневниках нет. Запись ведется по свежим следам и отражает непо -
 
[102]
 
средственное впечатление и восприятие тех или иных фактов автором. Ошибкам памяти здесь почти не может быть места; в смысле хронологической точности показания дневников обычно стоят значительно выше мемуаров. Но если последние являются плодом раздумья, изложением какой - то концепции и в этом отношении отличаются целостностью, то для дневников характерна отрывочность, дробность картины, постепенно возникающей перед автором и также постепенно заносимой в его поденные записи. Эта отрывочность создает еще одну особенность дневников. Довольно часто дневниковые записи носят своеобразную литературную форму: авторы их прибегают к сокращениям, условным обозначениям.
Наиболее сложным является вопрос, в какой мере дневники можно считать точным и непритязательным отражением взглядов автора. Значительное количество дневников пишется с расчетом, что автор не будет их единственным читателем, — в расчете на гласность. Беспристрастие и откровенность таких дневников — не больше, чем у мемуаров. Поэтому и критические задачи возникают те же самые, что и по отношению к мемуарам. Оказывается необходимым уяснить не только точку зрения автора на события, не только распределение света и тени, но установить, какой круг вопросов автор не включает в свой дневник. Таким же актуальным остается вопрос об источниках осведомленности автора, об аутентичности передачи их показаний. По отношению к такому острому и злободневному документу, каким является непосредственно следующий за событиями дневник, это особенно существенно. Иначе случайную версию, сплетню, слух, включенный автором в дневник, можно принять за адэкватную действительности характеристику событий.
Неодинаковая по существу содержания, разнохарактерная по приемам изложения и условиям издания, мемуарная литература ХIХ в. чрезвычайно многочисленна и, с точки зрения источниковедческой, весьма мало исследована. Ниже мы .характеризуем некоторые важнейшие ее образцы.
 
2. Мемуары государственных и общественных деятелей
 
Одним из мемуаристов начала столетия является сын польского магната, противника России времен Екатерины II и ее политики в Польше, кн. Адам Чарторижский (1770— 1861).
 
Он прибыл в Россию еще в конце ХVIII в., чтобы служить здесь и хлопотать о возвращении конфискованных у его отца имений. Этой цели он сумел добиться, а служа в русской гвардии, сблизился с придворными кругами и в. кн. Александром. Сближение это обеспечило Чарторижскому участие (после вступления на престол Александра I) в Негласном комитете, пост товарища министра иностранных дел, место попечителя Виленского учебного округа. Высокое положение Чарторижского сделало его советником Александра I по польским делам. В таком качестве он выступает в период
 
[103]
 
Венского конгресса, предполагая стать наместником в возрожденной под эгидой России Польше. Надежды не осуществились. Назначенный только сенатором, Чарторижский остывает окончательно в отношениях к Александру. В 1823 г. он оставляет пост попечителя, уйдя от государственной деятельности. В 1830 г. (в период польского восстания) Чарторижский принял пост президента польского сената и главы национального правительства. В связи с неудачей восстания он эмигрировал за границу, где — в Париже — продолжал действовать в интересах воссоздания независимой дворянской Польши, особенно в моменты, которые он считал для этого наиболее удобными: во время Восточной войны, в период польского движения начала 60 - х годов. Здесь, в последние годы жизни, он и написал свои мемуары.
 
 Чарторижский — представитель польско - шляхетских интересов. Ненавистник русских в юные годы, когда он только приехал в Петербург, он скоро понял, что нельзя «смешивать в одной ненависти всех людей, которые часто не имеют с правительством ничего общего», но до конца жизни остался защитником интересов польского дворянства и ради них стремился использовать Александра I, свое положение и связи. Не изменившись в существе своих взглядов, Чарторижский поэтому мог написать мемуары, где оценочных сдвигов, расхождений мы не встретим. Всюду перед нами выступает польский националист, во главу угла ставящий интересы шляхетской Польши.
Свою дипломатическую деятельность он ориентировал в направлении, наиболее целесообразном именно с польской точки зрения. «Но чтобы не подходить прямо к тем затруднениям, которые должно было встретить это новое направление дипломатии, столь противное укрепившимся идеям, я избегал произносить имя Польши, — признается он. — Идея ее восстановления вытекала сама по себе из моей программы и того направления, которое я хотел дать русской политике». Вот почему он поддерживал франко - русскую вражду: «всякое соглашение между этими двумя государствами было бы гибельным для интересов Польши». Все эти, хотя и скудные и требующие расшифровки другими материалами, высказывания Чарторижского весьма интересны для истории русской дипломатии начала века. Остается пожалеть, что Чарторижский — то ли по старческой забывчивости, то ли по свойственному дипломатам способу употребления речи для скрывания своих мыслей — не пожелал эти общие характеристики дополнить сообщениями фактического порядка о действиях своих в качестве товарища министра иностранных дел.
Откровенность мемуаров Чарторижского не так уж велика. Кое - что он замалчивает, кое - что прикрашивает. Но есть вопросы, где он не пытается что - либо скрывать. Это прежде всего относится к его политике в области народного просвещения. «...Вся территория Польши покрылась школами [польскими], где национальное чувство могло развиваться вполне свободно». Скрывать это было и не нужно и бесполезно, да это само по себе представляло, в глазах Чарторижского, бесспорную заслугу. Но и здесь есть одно очень важное для националиста Чарторижского умолчание. Это вопрос о понимании им термина «Польша».
 
[104]
 
Известно, что Виленский учебный округ включал не только польские, но и украинские и белорусские губернии. Известно, что и в этих последних проводилась полонизаторская школьная политика. Так, говоря о своей деятельности, мемуарист показывает, что в мечтах он видел прежнюю территорию Польши со включением земель угнетавшихся поляками белоруссов и украинцев; его национализм приобретает уже явно шовинистический характер. Все эти приемы заставляют с сомнением отнестись к утверждениям издателя русского перевода мемуаров Чарторижского — А. А. Кизеветтера, — писавшего, что «Чарторижский нисколько не старается затушевать своего личного отношения к описываемым явлениям, но наоборот, с полной откровенностью и усиленно подчеркивает особенности своей точки зрения». Изложенное показывает, что это далеко не так.
Если откинуть польские мотивы, три темы в мемуарах Чарторижского являются основными: 1) личность Александра до вступления на престол и в первые годы его царствования, 2) Негласный комитет и его деятельность, 3)  внешняя политика России.
Для первой темы мемуары Чарторижского хранят очень ценный материал, содержа передачу интимных разговоров с Александром, относительно которых эти показания являются единственным источником. Туманный либерализм Александра и «беседы о войске на манер его отца» очень ярко освещены мемуаристом. Не менее интересен облик Александра - императора. Ирония, кое - где проскальзывающая у Чарторижского по поводу нежизненного либерализма Александра, — поздний мотив, идущий не от Чарторижского — члена кружка «Молодых друзей» Александра I, — а от Чарторижского — 90 - летнего мемуариста, посмеивавшегося над юношескими мечтами.
Записи о Негласном комитете сохраняют свое значение, несмотря на наличие других о нем материалов. Характеристика членов комитета, воздействия их на Александра I, первые реформы ХIХ в, — все эти вопросы находят свое освещение. Сообщения о внешней политике мало содержат деталей, их не сохранила старческая память автора, но характеристика общего направления представляет интерес.
Этими основными вопросами значение мемуаров Чарторижского не исчерпывается. Они содержат ряд дополнительных сведений о деятелях изображаемой эпохи, о роли Александра J в перевороте 1801 г. и т. д.
Если Чарторижский выражает польскую, то А. С. Шишков (1753—1841)—русскую дворянско - националистическую точку зрения.
Шишков окончил морской кадетский корпус. После заграничного плавания он служил преподавателем в морском корпусе. В 1790 г. участвовал в войне с Швецией, в 1798 г. был удален от двора и назначен членом Адмиралтейской коллегии. В эти же годы он обратился: к литературным занятиям, в 1796 г. Был
 
[105]
 
избран в Академию наук. Шишков стал центром литературного кружка, сложившегося в 1807—1810 гг. под названием «Беседы любителей русского слова». Борьба с западноевропейскими влияниями, отстаивание единства русского и славянского языков, охранительно - националистические тенденции — эти основные позиции «Беседы» возбудили против Шишкова литераторов прогрессивного лагеря.
В  1812 г. Шишков был назначен государственным секретарем. Он составлял указы и рескрипты. В 1813 г. получил пост президента Российской академии, в следующем году — члена Государственного совета, а в 1824 г. — министра народного просвещения; на этом последнем посту он пробыл до 1828 г. С этого времени Шишков никакого участия в государственных делах не принимал, погрузившись в филологические изыскания.
Записки Шишкова с некоторыми пропусками охватывают время с 1780 по 182G г., касаясь политических событий и участия в них автора, его литературно - научных отношений. Одна часть данного памятника (1780—1814) является мемуарами, другая (1824—1826)—дневником, третья (1808—1820)—собранием отдельных заметок и деловых записок. Этот пестрый по своей форме подбор документов однороден по отношению автора к событиям. Шишков — консерватор, при всей своей преданности царской власти способный осудить в ее носителе наличие какого бы то ни было либерализма.
 
Когда из составленного Шишковым манифеста по поводу возвращения Александра I из заграничного похода царь вычеркнул слова о «взаимной пользе» крепостного права для помещиков и крестьян, Шишков остался весьма недоволен. «Сие несчастное в государе предубеждение против крепостного в России права, против дворянства и против всего прежнего устройства и порядка, внушено в него было находившимся при нем французом Лагарпом и другими окружившими его молодыми людьми, воспитанниками французов, отвращавшими глаза и сердце свое от одежды, от языка, от нравов и, словом, от всего русского».
Шишков — консерватор и охранитель не только в социальном отношении, но и в области просвещения; он враг новых идей, враг буржуазной Франции и ее культуры, сеющих карбонарство и неверие.
Для России он был сторонником учреждения цензуры «на лучшем и обширнейшем основании, нежели как она издавна была», чтобы обеспечить страну от проникновения «вредных» идей. Он в то же время являлся представителем воинствующего православия: был сторонником преследования раскольников, сектантов, противником библейского общества, возмущался переводом библии и молитв на русский язык.
 
Во время войны 1812 г. Шишков явился инициатором подачи прошения, подписанного им, Аракчеевым и Балашовым, где они умоляли Александра уехать из армии и не мешать своим присутствием генералитету действовать по его усмотрению. Рассказ об этом и текст самого прошения представляют значительный интерес. Не менее важна запись разговора с Кутузовым о целесообразности заграничного похода, разговора, в котором оба собеседника сошлись на мысли о ненужности похода с точки зрения русских интересов. Шишковым эта мысль была развита, кроме того, в специальном докладе.
 
[103]
 
Шишков был составителем выпускавшихся в это время манифестов. Его записи об обстоятельствах появления каждого манифеста, изменениях, вносившихся Александром I, представляют интерес.
Второй, наиболее интересной, частью записок Шишкова являются заметки 1824—1826 гг., посвященные, главным образом, обрисовке борьбы, какую вел Шишков в качестве министра народного просвещения с мистической реакцией, с библейским обществом и его деятельностью, и мероприятиям Шишкова по усилению цензурного надзора. Особая ценность этого раздела заключается в обилии документов, дополняющих текст записей самого автора.
Последняя часть представляет запись событий, последовавших за смертью Александра I. Шишков изображает заседания Государственною совета, на которых обсуждались вопросы об отречении Константина, о присяге Николаю и т. д.
За исключением небольших неточностей в фамилиях и отдельных деталях, Шишков дает хороший фактический материал. Правда, он не говорит о многом, что мог бы описать.
 
Интересным мемуаристом первой половины ХIХ в., своей тематикой отличающимся от предыдущих, был чиновник и литератор Ф. Ф. Вигель (1786—1856). Его служебная карьера не была блестящей. Оп служил в Коллегии иностранных дел — в Московском архиве коллегии в числе других «архивных юношей». Служил в Министерстве внутренних дел, служил в провинции, наконец, был директором департамента духовных дед иностранных исповеданий. Неуживчивый, самолюбивый, озлобленный неудачами на служебном поприще, Вигель, кроме служебных дел, интересовался литературой. Член литературного общества «Арзамас», автор целого ряда памфлетов, доносов, Вигель исчез бы бесследно из памяти потомства, если бы не оставил записок. Широкий круг наблюдений, создавшийся в результате разнообразных знакомств, частых переездов, притом наблюдений, окрашенных едким остроумием, часто — злобой, отразился в его записках. Беспринципный, тяготевший к аристократии, Вигель пресмыкался перед царской властью и все же непрочь был сказать по адресу Николая I (когда он умер) резкость. Это был не либерализм, а личная ненависть за служебные неудачи и обычная для Вигеля двуличность. При всем том мемуарист не лишен ни ума, ни таланта. «В «Записках» Вигеля, — писал один современник, — много острого и даже справедливого... Вигель пренаблюдательный ум, только желчный и односторонний». Все это придает остроту его злобным характеристикам, окрашивает их в цвета большой тенденциозности, заставляет относиться к ним с сугубой осторожностью, но сохраняет за ними значительный интерес.
Часто в своих суждениях Вигель оказывался рупором реакционно - дворянских кругов. Таковы его строки, написанные по поводу ссылки Сперанского: «Как можно было не казнить преступника, государственного изменника, предателя и довольствоваться удалением его из столицы и устранением от дел». Но особенностью всех характеристик Вигеля является окрашенность их сильным личным элементом.
На Сперанского Вигель имел зуб за указ о требовании от чиновников, желающих служебного повышения, диплома об образовании. Вигель не получил систематического образования, и это мешало его карьере. Элемент личной ненависти и беззастенчивой лжи весьма силен в его отзывах об этом выдающемся деятеле.
С таким его отношением к Сперанскому интересно сравнить отзыв об И. А. Крылове. Известно, что знаменитый баснописец принадлежал к иному, чем Вигель, лагерю. Крылов начал свою деятельность в сатирической жур -
 
[107]
 
и налистике ХVIII в., которая олицетворяла лучшие чаяния прогрессивных кругов дворянского общества. В своих позднейших баснях Крылов умел обличать преступления чиновников, тупость дворянства. А что увидал в нем Вигель? «Человек этот никогда не знал ни дружбы, ни любви, — пишет он о Крылове. — Никогда не вспоминал он о прошедшем, никогда не радовался ни славе нашего оружия, ни успехам просвещения... две трети столетия прошел он один сквозь несколько поколений, одинаково равнодушный как к отцветшим, так и зреющим». Острая, резкая характеристика в конце превращается прямо в клевету. Стоит сопоставить приведенное место с другим суждением самого же Вигеля, чтобы это стало ясно. В связи с войной 1812 г. и патриотическим подъемом этого времени мемуарист указывает: «Из под пера славного баснописца нашего, Крылова, выходили басни, также к сему предмету (войне с Наполеоном. — С. Н.) относящиеся».
Не всегда именно политические позиции того или иного лица определяют отношение к нему Вигеля. Это особенно хорошо видно на примере его отрицательных отзывов о Шишкове и еще более острой оценки известного мракобеса Магницкого: «Как младенцы, которые выходят в свет без рук или без ног, так и он [Магницкий] родился совсем без стыда и без совести...»
Но в других случаях Вигель оказывается имеющим верный и трезвый взгляд. Он резок в своих отзывах о Чарторижском, но прав, когда отмечает польские его устремления. Он верно констатирует значение и роль Александра I и Аракчеева в вопросе о создании военных поселений. Аракчеев был исполнителем, воплотителем мысли; инициатива принадлежала не ему, а царю.
Однако к большим политическим вопросам Вигель обращается редко (война 1812 г., военные поселения, восстание Семеновского полка, декабристы). О них мемуарист говорит крайне бегло, и для изучения самих событий свидетельства его ничего существенного не прибавляют. Гораздо ценнее «Записки» в других отношениях. Литератор и театрал, Вигель много сообщает о театре, репертуаре, актерах и в Петербурге, и в Москве, и в провинции. Он рассказывает о литературе, литературных кружках, архитекторах, салонах, дворянском и чиновничьем быте в столице и провинции, интересах и занятиях этого круга. Интересны сведения о писателях и портреты литературных деятелей — Пушкиных А. С. и В. Л., Вяземского, Чаадаева, Жуковского и др. Материал историко-культурного характера делает «Записки» Вигеля весьма интересным и важным источником. Но очерченные выше особенности автора мемуаров заставляют историка быть особенно внимательным и придирчивым критиком суждений высказываний Вигеля.
 
Другими образцами литературных мемуаров этой поры были записки двух видных реакционных журналистов — Булгарина и Греча. Их деятельность особенно широко развернулась в николаевскую эпоху, но воспоминания не выходят за пределы первой четверти века.
 
Н. И. Греч (1787—1867) приобрел известность в 1807—1809 гг., когда в компании с другими издателями выпускал либеральный по тому времени журнал «Гений времен». После закрытия его Греч участвовал в других периодических изданиях, пока, в 1812 г., благодаря гр. С. С. Уварову не основал «Сына отечества», с которым связана дальнейшая журналистская его деятельность. В первое десятилетие выхода журнал этот сохранял репутацию либерального. Но после восстания в Семеновском полку Греч, хотя и поддерживал связи с будущими декабристами, все сильнее и крепче переходил на консервативные позиции. В начале 1825 г. он совместно с Булгариным основал газету «Северная пчела». На другой день после 14 декабря 1825 г. он подает по начальству верноподданническую записку о причинах восстания. Начиная с этого времени у Греча завязываются связи с III отделением и определяется его репутация, прекрасно выраженная Белинским: «Это литературный Ванька - Каин, это человек, способный зарезать отца родного и потом плакать публично над его гробом, способный вывести на площадь родную дочь и торговать ею... это грязь, подлость, предательство, фискальство, принявшие человеческий образ».
 
[108]
 
Свои «Записки» Греч начал писать в 1849 г., но вел их несистематически, то прерывая, то возобновляя, до 1866 г. Перерывы в писании сказались на тексте, который не получил целостности и представляет ряд отрывков.
В особой записи под названием «Начало „Сына отечества»«, вскрывается тесная связь между возникновением этого журнала и интересами правительства и роль Греча в качестве редактора полуофициозного органа. Другие отрывки рисуют Магницкого и Рунича, ланкастерские школы и участие в них Греча, декабристов. Характеристика участников тайных обществ дана частично в иронических тонах, частично в тоне резкой враждебности. Греч, кроме того, дает ряд портретов современников (Лагарп, Чичагов, П. А. Строганов, Новосильцев, Аракчеев, Голицын и др.), — они небезынтересны при изучении данной эпохи.
К Гречу был близок Ф. В. Булгарин (1789—1859), но эта близость сложилась в тот период, когда закончилась военная карьера Булгарина, главным образом отразившаяся в воспоминаниях последнего.
Поляк по происхождению, Булгарин учился в русском кадетском корпусе и как русский кавалерийский офицер участвовал в войне с Францией (1805—1807 гг.) и в завоевании Финляндии. После того он уехал за границу и поступил во французскую армию. Участвовал в войне в Испании, а в 1812 г. находился в корпусе маршала Удино, действовавшего против командовавшего русской армией в Литве и Белоруссии Витгенштейна. В кампанию 1814 г. он был взят в плен и привезен в Россию. По окончании войны поляки получили амнистию. Булгарин прожил некоторое время в Польше, а затем перебрался в Петербург, где занялся литературно - журналистской деятельностью, перещеголяв в отношении продажности и писания доносов даже Греча.
Свои воспоминания Булгарин писал во второй половине 40 - х годов. В них он дал много картин бита панской Польши конца ХVIII — начала ХIХ в. и русской жизни этой поры. Перед читателем проходят представители польской знати, русского дворянства и офицерства. Рассказывая о войне 1805—1807 гг., автор проявляет пристрастие к общим описаниям хода военных действий, заимствуя для них сведения из различных источников. Зарисовывает он и эпизоды, свидетелем или участником которых был; например, рассказывает о сражении при Фридланде. Булгарин непрочь отметить свою храбрость, хотя даже друг его — Греч — утверждал, что «храбрость не была в числе его добродетелей: частенько, когда наклевывалось сражение, он старался быть дежурным по конюшне».
Большое значение для истории русско-французских отношений периода после Тильзитского мира имеют сведения Булгарина о широком развитии французского шпионажа в России. Шпионы показывали себя представителями самых различных политических взглядов, чтобы тем легче проникать в разные слои русского общества.
Повествование Булгарина о русско-шведской войне интересно данными о быте Финляндии в это время, о характере ее городов и других поселений, об отношении финляндского населения к русским войскам и условиях, в каких приходилось сражаться русской армии. Имеют значение описания отдельных батальных эпизодов, но и здесь опять - таки много совсем немемуарных элементов.
В бытовом отношении представляет интерес описание жизни Петербурга в 1809—1810 гг. Булгарин говорит о Сперанском, о Ф. Толстом («Американце») и Других известных ему лицах.
 
На грани второй четверти века стоит очень большая по объему группа мемуаров, принадлежащих декабристам. Декабристы оставили весьма богатое наследство записок и воспоминаний,
 
[109]
 
различных по характеру, манере изложения, точности, кругу затрагиваемых вопросов. Есть среди них памятники первостепенного значения.
Перу Н. И. Тургенева принадлежит замечательная книга «Россия и русские».
 
Тургенев учился в Германии, в Геттингене, откуда вернулся в Россию в 1812 г. В следующем же году, во время заграничного похода русских войск, он получил назначение в Германию.
По возвращении на родину Тургенев служил в Государственном совете и Министерстве финансов. Написал выдающееся в современной русской литературе исследование «Опыт теории налогов». С 1819 г. Тургенев был участником тайного общества, особенно интересуясь вопросом освобождения крестьян. В 1824 г. он уехал за границу, где узнал о событиях 14 декабря 1825 г. и о своем осуждении. Здесь как оправдательную записку он начал в 30 - х годах писать книгу «Россия и русские». Книга адресована обществу, так как ранние обращения автора к власти оказывались безрезультатными. В основном книга была закончена в 1842 г., последняя же часть, содержащая взгляды автора на будущее России, дописана двумя годами позднее.
 
Первая половина книги распадается на собственно мемуарную часть, посвященную жизни и службе Тургенева, и оправдательную записку по поводу обвинительного приговора. Мемуарная часть содержит общий очерк положения Европы перед войной 1812 г., некоторые замечания по поводу кампании 1812 г., рассказы о Ростопчине, об известном деле Верещагина, о пожаре Москвы (всего этого Тургенев лично не видел, но передавал распространенные сведения). Общим характером отличаются и последующие главы о заграничном походе русских войск, и Венском конгрессе. Интереснее записи о пребывании Тургенева в России в 1816—1824 гг. Он говорит о влиянии заграничного похода на распространение французской политической литературы, об отношениях русского общества к предоставлению Польше конституции, о своем вступлении в Союз благоденствия.
Познакомившись с уставом этого общества, Тургенев увидал «безобидный и несерьезный характер» его, но решил вступить в союз, чтобы «способствовать по мере сил всякому полезному и гуманному делу». В Союзе Тургенев «не нашел никакой организации»: секции, упоминавшиеся в уставе, существовали только на бумаге. Тургенев предлагал в качестве реальной меры немедленное освобождение крепостных, принадлежащих членам общества, и первый показал пример, но ему не последовали. Он выдвигал на первый план именно крестьянский вопрос, а не вопросы политического переустройства. Так излагая свои взгляды, Тургенев не искажает их; он считал, что эта цель — освобождение крестьян — лучше может быть достигнута при самодержавии, чем при конституции. Описание периода своего участия в Союзе благоденствия Тургенев заканчивает рассказом о его роспуске, прибавляя, что с этого момента считал себя не принадлежащим к тайному обществу.
Все предыдущее является лишь как бы введением к центральной части книги — оправдательной записке: «Кто прочтет мои мемуары, тот увидит, какой я был заговорщик». Но Тургеневу
 
[110]
 
пришлось говорить не только о себе. Неизбежно было говорить обо воем движении. Однако стремление оправдаться привело к неточностям и неправильностям в изложении ряда фактов.
 
Основная мысль Тургенева заключается в утверждении, что события 14 декабря 1825 г., как и восстание Черниговского полка, не зависели от деятельности тайных обществ. О втором он кратко говорит, что причиной движения был арест нескольких офицеров; относительно первого он подвергает подробному анализу донесение следственной комиссии. Тургенев приходит к выводу, что участие в Союзе благоденствия, распущенном в 1821 г. и не оставившем по себе следов, не может служить поводом для обвинения. В то же время он утверждает: «нельзя допустить, что какое-нибудь общество было восстановлено или основано в С. Петербурге в течение 1822—1824 гг.», или в другом месте: «Никогда, по крайней мере, до 1824 года, не существовало тайного общества, имевшего настоящую организацию, целью которого был бы военный мятеж и которое могло бы вызвать восстание 1825 г.» В течение 1825 г. также нет таких фактов, которые свидетельствовали бы о работе тайного общества, исключая старания вербовать членов. Больше того, «были только два человека, старавшиеся расширить круг своих единомышленников».
Точка зрения Тургенева далека от истины, и доказывать значение тайного общества для истории восстания декабристов сейчас, когда следственные материалы доступны всем, не приходится. Неверно и утверждение Тургенева, что общество занималось теоретическими вопросами. Вопрос о практических средствах для осуществления переворота все время занимал общество. Таким образом, общую концепцию Тургенева принять невозможно, но отдельные частные его суждения и сообщения представляют значительный интерес.
Рассказ Тургенева о его личном участии в обществе в ряде мест содержит ошибки и неверные утверждения.
 
«Записки» видного декабриста кн. С. П. Трубецкого многократно издавались в разных редакциях, характеризующих процесс складывания текста этого произведения. Записывать воспоминания Трубецкой начал вскоре по прибытии в Сибирь. Неудачный «диктатор 14 декабря» ставил своей задачей не только передать факты, но и истолковать их. Он строит ложную в своем существе концепцию. Основа ее сводится к следующему: армию нельзя было принудить к присяге Николаю, и волнения были неизбежны. Члены тайного общества, чтобы отвести недовольство в русло мирного и организованного движения и надеясь на поддержку видных сановников, приняли, по предложению Трубецкого, план переворота с участием Государственного совета. Часть более горячих членов избрала начальником будто бы полковника Булатова, а не его, Трубецкого.
Обещавшие поддержку вельможи не оказали ее, и организаторы заговора — слишком слабые сами по себе — были разгромлены. Но Трубецкой умалчивает о том, что 26 декабря он выдал товарищей по обществу.
Когда в 1857 г. Трубецкой возвратился из сибирской ссылки и узнал, что о его действительной жалкой роли в движении стало известно, то, желая реабилитировать себя, он написал новый вариант воспоминаний. В этом варианте он старается окончательно вытравить революционный смысл и сущность движения декабристов. Общество декабристов изображается им как организация для содействия царю «во всех начертаниях его во
 
[111]
 
 
 
благо народа». Членов общества возбуждал «дух кротости, любви к отечеству и благонамерения». Пестель изображен как постоянный противник согласия и «общего мнения», как разрушительный элемент в организации. Программа общества обойдена молчанием, внутренние течения в нем не показаны. От неприятных для него событий 14 декабря автор отделался фразой, что «происшествия 14 - го числа и последующих дней известны», свое поведение старался охарактеризовать в возможно более выгодном свете.
Таким образом, говорить о точности и верности изображения событий в мемуарах Трубецкого не приходится. Это — тенденциозное произведение полупублицистического характера, где правда сильно перемешана с сознательной или бессознательной ложью. Однако отбросить эти мемуары мы не можем. Глава умеренного крыла Северного общества, Трубецкой выявляет очень отчетливо отношение к революционной части организации, выясняет тактику умеренной группы, значение ее ориентации на высших сановников, показывает свое отношение к крестьянскому вопросу. Вот почему, несмотря на ложность общей концепции автора, его «Записки» сохраняют значение исторического источника.
 
Николай Бестужев является автором «Воспоминаний о Рылееве» и очерка «14 декабря 1825 года».
Н. А. Бестужев (1791—1855) окончил морской корпус и служил флотским офицером. В 1815 г. был за границей — в Голландии, где моряки должны были содействовать сухопутной армии в переправах при действиях против Наполеона во время «Ста дней». В 1821 г. участвовал в плавании в Средиземном море и видел Испанию в период восстания. 14 декабря вывел на площадь гвардейский экипаж. Приговорен к вечной каторге, замененной затем 13 - летней. После отбытия ее оставлен на поселении в Сибири, где и умер. В историографии его произведения оставили свой след.
Мемуарист старается представить общий облик Рылеева. Он открывает рассказ эпиграфом из «Исповеди Наливайки» Рылеева:
 
«Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На угнетателей народа...»
 
Очерк построен как художественное произведение. В нем много драматизации, диалога, но мало точности и хронологии. По- видимому, это не случайно. Бестужев писал на разные темы, выступал как экономист, как беллетрист и разницу между деловой и художественной прозой знал хорошо. Употребив указанные приемы, он оттеняет тем самым литературный характер своего произведения. Эти черты отразились на языке и манере описания. Тщательно подчеркивается эмоциональность и чувствительность Рылеева. Говорится о сверкании его глаз, необыкновенном румянце; у него по всякому поводу выступают слезы — и от «высокой мысли», и от рассказа о благородном поступке, и от чтения хорошей повести. Рисуя в образе Рылеева романтический облик революционера, ощущающего трагическую неизбежность гибели, Бестужев давал не изложение восстановленных по памяти событий, а позднейшую интерпретацию их. В дни, о которых говорит Бестужев, Рылеева, видели и другие, в том числе такие близкие к нему люди, как Оболенский. Они отмечали решимость, стойкость Рылеева, совсем непохожие на идею обреченности, являющуюся лейтмотивом изображения, Данного Бестужевым. С точки зрения выполнения, «Воспоминания» — больше Романтическая повесть, чем мемуары. Но если облик героя подвергся худо -
 
[112]
 
жественной обработке, из этого еще не следует, что «Воспоминания» стерли с него и окружающей обстановки все реальные черты. Произведение Бестужева было известно другим декабристам, которые могли бы внести поправки, протестовать против искажения фактов. Оно содержит ряд верных черт и правильных фактов из области личных отношений Рылеева, об обстоятельствах ухода на площадь и т. д.
 
Иным характером отличаются «3аписки» И. И. Горбачевского (1800—1869).
 
Сын чиновника, Горбачевский учился в Витебской гимназии. В 1820 г. был выпущен из дворянского полка в качестве офицера. В том же году вступил в Общество соединенных славян. Осужденный вместе с другими декабристами, он был приговорен к пожизненной каторге, сокращенной потом до 13 лет. После отбытия срока Горбачевский жил поселенцем в Сибири.
Горбачевский принадлежит к нераскаявшимся участникам движения. Он не разочаровался в прошлом и интересами возвращался туда. Он собирал всякие сведения и данные, использованные затем в «Записках», составленных им в первой половине 40 - х годов.
 
«Записки» передают события с конца 1824 г. Они характеризуют Общество соединенных славян, говорят о его объединении с Южным обществом, излагают переговоры по этому поводу и показывают взаимоотношения между участниками обеих организаций. Горбачевский рассказывает о восстании Черниговского полка, его неудаче и последующей судьбе участников.
«Записки» не являются исключительно личными мемуарами Горбачевского. Они основаны на рассказах участников событий и лишь отчасти на воспоминаниях автора. Материал был проверен автором и изложен с точки зрения вполне продуманной концепции. Горбачевский — идеолог Общества соединенных славян. Он принадлежит к той группе «славян», какая противилась слиянию своего общества с Южным; в целом ряде мест автор старается подчеркнуть расхождения и разногласия «славян» с «южанами».
 
«Члены Южного общества действовали большею частью в кругу высшего сословия людей, — пишет он; — богатство, связи, чины и значительные должности считались как бы необходимым условием вступления в общество; они думали произвести переворот одною военною силою, без участия народа, не открывая даже предварительно тайны своих намерений ни офицерам, ни нижним чинам, из коих первых надеялись увлечь энтузиазмом и обещаниями, а последних — или теми же средствами или деньгами и угрозами». «Славяне, напротив, в действиях своих руководствовались совершенно противоположными началами... в народе искали они помощи, без которой всякое изменение непрочно...»
В утверждениях Горбачевского видна его «славянская» точка зрения, приводящая автора к односторонности. Из картины, им нарисованной, неясно значение Южного общества и его руководителей в восстании Черниговского полка; автор старается внушить читателю, что это восстание — дело исключительно «славян».
Рассказ Горбачевского отличается наличием элементов художественности, драматизации. Он вводит диалог, подчас вызывающий сомнения в отношении его достоверности. Вот как он изображает разговор С. и М. Муравьевых - Апостолов, после того кар; Бестужев - Рюмин сообщил о близком аресте:
— Все кончено! — вскричал Матвей Муравьев. — Мы погибли, нас ожидает страшная участь; не лучше ли нам умереть? Прикажите подать ужин и
 
[113]
 
шампанского, — продолжал он, оборотясь к Артамону Муравьеву... — выпьем и застрелимся весело.
— Не будет ли это слишком рано? — сказал с некоторым огорчением
С. Муравьев.
— Мы умрем в самую пору, — возразил Матвей...
 
Изредка встречаются у Горбачевского ошибки в датах. Так неверно указано, что обряд «гражданской казни» над Соловьевым, Сухановым и др. был совершен 23 июля. Это происходило 1 августа.
При всем том «Записки» Горбачевского — чрезвычайно ценный и важный источник. Он важен прежде всего целостностью пронесенного через годы испытаний мировоззрения. Ценен этот мемуарный памятник и в силу своей обстоятельности и сводного характера; наличие других свидетельств позволяет в ряде случаев убедиться в верности рассказа Горбачевского. Важно и то, что автор не раз сообщает факты, не упомянутые ни одним другим мемуаристом. Поэтому для истории южной ветви тайных обществ и в частности Общества соединенных славян «Записки» Горбачевского имеют исключительное значение.
К числу важных памятников декабризма принадлежат «3 а - писки» Якушкина.
 
И. Д. Якушкин (1793—1857) получил домашнее образование, а затем учился в Московском университете. 17 лет он поступил подпрапорщиком в Семеновский полк; в его рядах проделал походы 1812—1814 гг., а в 1818 г. вышел в отставку в чине капитана. В январе 1826 г. он был арестован за участие в тайном обществе, затем приговорен к 20 годам каторги. По ее отбытии Якушкин был поселен в Ялуторовске. В 1850 г. получил возможность вернуться из Сибири и, приехав для лечения в Москву, здесь умер.
 
«Записки», написанные в 1854—1855 гг., Якушкин начинает изображением контраста, какой обнаружили офицеры — участники заграничного похода — по возвращении в Россию между тем, что видели в Западной Европе, и тем, что нашли на родине. Он показывает, как зарождались стремления к переменам и под их влиянием возникало тайное общество. Якушкин не только излагает факты из истории общества декабристов, подает их в связи с существенными явлениями общественной жизни.
Рассказывая о своей жизни в деревне после выхода в отставку, Якушкин приводит целый ряд ярких картин положения крепостной деревни и своеволия местной администрации. Он повествует о ходе своих попыток провести освобождение крестьян с усадьбами, но без земли и отмечает как сопротивление крепостных, так и препятствия со стороны Министерства внутренних дел.
Через некоторое время Якушкин вновь вернулся в тайное общество. В этот период он побывал в Тульчине, Кишиневе и других местах,  созывая членов общества на Московский съезд 1821 г. Записи, посвященные подготовке съезда, представляют большой интерес, так как показывают характер внутренней организации тайного общества. Затем мемуарист сообщает о Московском съезде и его решениях.
 
[114]
 
Автор изображает ход допросов и участие в них Николая I. Надо сказать, что Якушкин верно передает свои показания на допросе, где он отказывался дать показания о других членах общества. Записки характеризуют и годы заключения.
Воспоминания Якушкина — источник очень важный и отличающийся значительной точностью. В них не видно каких - либо сознательных и тенденциозных искажений фактов. Могут быть отмечены лишь мелкие и легко исправляемые ошибки фактического характера, а еще реже ошибки хронологические (например, отнесение возмущения в Семеновском полку к 1821 г.).
 
В числе мемуаров декабристов можно назвать еще ряд интересных произведений. Так, очень характерны записки А. В. Поджио, но они являются больше рассуждениями по поводу декабризма, чем воспоминаниями. Интересны записки С. Г.  Волконского, изложившего в них свою жизнь и уделившего значительное внимание истории Южного общества. Гораздо важнее записки Н. И. Лорера. Волконский стоял довольно далеко от дел тайного общества, тогда как Лорер был близким другом Пестеля и участвовал во всех важных предприятиях общества.
Наряду с записками самих декабристов представляют интерес некоторые из воспоминаний жен декабристов, разделивших с ними ссылку. Таковы известные «Записки» Волконской, Анненков и некоторых других. Они рисуют уже сибирский период, условия жизни декабристов, отношение к ним властей и т. д.
 
А. И. Герцен своим произведением «Былое и думы» занимает своеобразное положение в мемуарной литературе.
Герцен писал «Былое и думы» в 50 - х годах. Занимаясь этой работой, он не стремился достичь большой точности фактического изложения. Его произведение — «не историческая монография, а отражение истории в человеке», это не просто мемуары, а произведение, возникшее на мемуарной основе, но являющееся художественно - публицистическим произведением. Говоря, например, о своем детстве, Герцен прерывает рассказ такими соображениями: «Много толкуют у нас о глубоком разврате слуг, особенно крепостных... Разница между дворянами и дворовыми так же мала, как между их названиями... Представляя слуг и рабов распутными зверями, плантаторы отводят глаза другим и заглушают крики совести в себе. Мы редко лучше черни, но выражаемся мягче, ловче скрываем эгоизм и страсти...»; далее идет сравнение слуг с представителями других слоев общества.
Мемуарам присущи и чисто художественные вставки. Например, говоря о жизни в усадьбе и о том, как маленьким он любил вечера в деревне, автор вкрапляет в рассказ картину вечера в Италии. Такое сопоставление — чисто художественный прием, ведущий читателя к более острому ощущению «тишины и поэзии сельского вечера.
Третья особенность изложения «Былого и дум» — хронологические отступления. Говоря о первой своей публичной речи, Герцен переходит к ряду последующих выступлений, хотя по общему ходу изложения рассказу о них и не следовало бы здесь быть. Но Герцен отступает от хронологии, чтобы развить тему
 
[115]
 
страха и исчезновения его при ораторских выступлениях в больших собраниях.
В ряде случаев Герцен переиначивает, или преображает, действительные факты. В письме к Мейзенбург Герцен сообщает о посещении его в Лондоне каким - то русским гвардейским капитаном. Этот же эпизод рассказан в «Былом и думах». Здесь капитан превращен в полковника, эпизод раскрашен в юмористические цвета, введен живой диалог. В результате получилась выпуклая картина огромного влияния издателя «Колокола», к которому с визитом является проезжий «колонель рюсс».
Иногда Герцен прибегает к обобщающим характеристикам. Он был знаком со Станкевичем до ссылки, но не сходился с его кружком. По возвращении из ссылки он узнал Станкевича ближе, сблизился с многими из участников его кружка, находившегося в это время уже в начале распада. Герцен обобщает свои впечатления и говорит о кружке Станкевича, не выделяя различных внутренних моментов в его развитии.
Там, где имеются такие обобщения, мы найдем обычно ряд хронологических и фактических неточностей. «Споры, которые Герцену пришлось вести, может быть и порознь с Белинским и с Бакуниным, впоследствии соединились у него в памяти, и он представил их в виде законченных художественно воспроизведенных сцен в своих воспоминаниях», — правильно отмечает один из историков.
Несмотря на все сказанное, мемуары Герцена являются исключительной ценности источником. Ошибки найдутся у любого мемуариста, а то положительное, что дает Герцен, мы найдем не часто среди мемуарных источников ХIХ в. «Былое и думы» прежде всего, важны по своей тематике и богатству материала.
Детские годы, дом и дворня барина первой четверти века, обучение дворянского сына, университет и университетские кружки, провинциальные сцены и нравы, чиновничество с его взяточничеством и воровством, кружки 40 - х годов — западники и славянофилы, международная эмиграция и русские связи в эмиграционные годы (50—60 - е годы) — таков огромный и крайне важный круг явлений истории России ХIХ в., освещенный человеком, стоявшим в центре политических событий. Сведения о жизни и развитии самого Герцена, сыгравшего крупную роль в развитии революционного движения в России, сообщают в свою очередь огромную ценность «Былому и думам» как источнику. Яркий, образный язык, блестящие характеристики и т. д. делают «Былое и думы» интересными и в историческом и в литературном отношении. Однако художественностью изложения историку увлекаться не следует, — надо тщательно проверять сообщения Герцена и анализировать его изложение, которое подчас может оказаться художественным обобщением разновременных и разнохарактерных впечатлений, а не точной фиксацией фактов.
 
40—50 - е годы с их спорами славянофилов и западников оставили значительное количество мемуаров. Среди них интересны «3аписки» известного
 
[116]
 
русского историка С. М. Соловьева (1820—1879). Оставшееся незаконченным, это сочинение содержит автобиографию автора, где он, начиная с детских лет, прослеживает путь своего развития и формирования в качестве ученого. Соловьев характеризует своих учителей по Московскому университету, рассказывает о взаимоотношениях с главой скептической школы Каченовским, с Погодиным и др. Мемуарист останавливается на своей заграничной поездке, характеризует европейских ученых, чьи лекции он слушал, чьи взгляды повлияли на него. Автор показывает развитие своей научной работы и отношение к ней со стороны профессоров и других близких университетским и научным интересам лиц. Если по симпатиям и взглядам Соловьев был человеком западнического круга, то по знакомствам и личным отношениям он был связан и со славянофилами. Вполне естественно поэтому, что он смог дать ряд интересных характеристик деятелям той и другой группы. «Записки» содержат выразительные портреты Хомякова, К. Аксакова, Грановского и др.
Заканчиваются «Записки» изложением взглядов и настроений их составителя в связи со смертью Николая I и вступлением на престол Александра И. Надежды на лучшее, опасения еще худшего — все эти колебания настроений современников хорошо показаны Соловьевым.
Славянофильский круг детально показан в «Дневнике» В. С. Аксаковой (1819—1864), сестры двух известных славянофилов. Дневник ее охватывает лишь годичный промежуток времени—с ноября 1854 по ноябрь 1855 г. Но это — время напряженной борьбы под Севастополем, самый тяжелый период Крымской кампании. Славянофилы остро переживали все перипетии войны, с болезненным напряжением воспринимали и известия с театра военных действий, и толки в народе, и слухи, витавшие в дворянском обществе. Внимательная наблюдательница, автор «Дневника» фиксировала эти сведения и комментировала их теми суждениями, какие слышала от семейных и близких ей лиц, мыслями, принадлежавшими ей самой. В итоге получилась прекрасная хроника политических настроений конца Крымской войны.
Семья Аксаковых была тесно связана с широким литературным кругом. Здесь бывали Гоголь, И. С. Тургенев, украинский писатель Кулиш, славист Гильфердинг, не говоря уже обо всех видных славянофилах. Все эти лица показаны в «Дневнике» с их взглядами и суждениями.
 
Другие представители общественного движения также оставили некоторые памятники мемуарного жанра, но не все периоды общественного развития освещены в них равномерно. Так, из среды петрашевцев вышло мало мемуаристов. Записки их (такие, как Ахшарумова) известный интерес представляют, но в смысле обрисовки существа и характера движения стоят значительно ниже воспоминаний декабристов.
«Шестидесятники» представлены ранними дневниками (относящимися к молодым годам авторов) крупнейших представителей движения — Чернышевского и Добролюбова — и целым рядом подробных записок деятелей меньшего масштаба — Шелгунова, Михайлова и др.
Из них мы остановимся на дневнике Н. Г. Чернышевского. Дневник этот, охватывающий студенческие годы Чернышевского (1848—1853), является записью учебных занятий, умственных интересов, личных отношений. В силу того, что автор без прикрас и совершенно откровенно раскрывает свой интимный мир, дневник становится очень важным документом, позволяющим изучить круг интересов Чернышевского, выяснить ход его идейного развития, определить сферу научных интересов.
 
[117]
 
Раскрывая духовный мир автора, дневник содержит ряд данных о его ближайшем круге, товарищах, рисует картину устремлений и повседневной жизни членов этого круга.
 
В ряде записей Чернышевский касается отдельных общественных вопросов, говорит о социалистическом учении. Оно наряду с современными событиями в Западной Европе действует волнующе и формирующе на мировоззрение автора. В июле 1848 г. Чернышевский говорит, что все более утверждается «в правилах социалистов». Он надеется, что придет время, когда люди станут жить, производя по способностям и получая по потребностям. Он склонен считать себя принадлежащим «к крайней партии ультра». И в то же время Чернышевский записывает о западноевропейцах: «Мы никак не идем в сравнение с ними, они — мужи, мы — дети; наша история развивалась из других основ, у нас борьбы классов еще не было, или только начинается; и их политические понятия не приложимы к нашему царству». Проходит немного времени, и — «мне показалось, — записывал Чернышевский, что я террорист и последователь красной республики». Еще позже (сентябрь 1848 г.) он так формулировал свои взгляды: по конечным целям он считал себя «партизаном социалистов и коммунистов и крайних республиканцев», но в то же время думал, что путь к этой цели лежит через некоторые промежуточные этапы. Окончательный вывод Чернышевский формулировал в разговоре с невестой (февраль 1853 г.) так: «у нас будет скоро бунт, я буду непременно участвовать в нем... Меня не испугает ни грязь, ни пьяные мужики с дубьем, ни резня».
 
Зафиксированные в дневнике колебания, сомнения молодого Чернышевского, его конечные революционные выводы представляют весьма ценные данные, характеризующие различные этапы выработки его мировоззрения. По дневнику прослеживается развитие воззрений формирующегося ученого и революционера на религию, его философские взгляды и т. д. Все это обеспечивает данному памятнику не последнее место в ряду источников.
Памятником, главным образом, биографического характера является «Дневник» Шевченко. Он охватывает небольшой промежуток времени с середины 1857 по середину 1858 г., освещая последние недели солдатской лямки автора, освобождение, путь, начало жизни в Петербурге. Очень хорошо выясняются из записей взгляды и интересы Шевченко, отношение к своей литературной деятельности и живописи, круг его знакомых и т. д. Но слишком узкие хронологические рамки, да и самый период в жизни Шевченко, когда он только что возвращался к жизни из ссылки, делают этот памятник источником сравнительно узкого значения.
 
Дипломаты первой половины века мало выступали как мемуаристы. Ни министров, ни товарищей министра в их числе мы не встречаем. Ряд более мелких чинов, иногда лиц, выполнявших отдельные дипломатические поручения,— вот кто дает основную массу воспоминаний. Среди этого рода мемуарной литературы есть интересные произведения, но такие, которые можно привлекать для работы лишь при тщательной проверке показаний автора документальным материалом. Наиболее ярким образцом такого рода являются записки Е. П. Ковалевского. Ковалевский выполнял ряд секретных поручений на Ближнем Востоке. Характер их был таков, что не позволял много говорить об этом в воспоминаниях, печатавшихся по свежим сравнительно следам событий. Ценность такого рода воспоминаний невелика.
 
[118]
 
Другие авторы — дипломаты по специальности или нет — выполняли отдельные поручения, о которых затем и писали. Таков рассказ А. П. Ермолова в его «Записках» о посольстве в Иран или «Автобиография» генерала А. О. Дюгамеля. Сын дворянина из Прибалтики, Дюгамель окончил Пажеский корпус; большую часть жизни провел на дипломатической службе. Ближний и Средний Восток был сферой его деятельности с середины 20 - х до 60 - х годов.
В период турецко-египетского конфликта Дюгамель был прикомандирован к миссии генерала Муравьева и им, в конце 1832 г., был отправлен для переговоров с сыном восставшего египетского паши Магомета - Али, Ибрагимом - пашой. Запись этих переговоров, не приведших к практическим результатам, характерна для направления русской политики на Ближнем Востоке. Дюгамель заявил, что Николай I считает борьбу Магомета - Али с султаном несправедливой войной. Другой интересный эпизод относится ко времени пребывания русской эскадры в Босфоре, когда Дюгамель знакомился с укреплениями проливов.
С 1838 по 1841 г. Дюгамель был посланником в Тегеране. Записки, относящиеся к этому периоду, излагают беседы с Николаем I и директивы последнего посланнику. Вопрос о русско-английских отношениях в связи с афганской проблемой — таково содержание этой части записок Дюгамеля. Изложение автор документирует, включая в текст выдержки писем и целые донесения, посылавшиеся им в Петербург. После Персии Дюгамелю пришлось действовать в дунайских княжествах, где он побывал в 1842 и 1848 гг. Влияние России на избрание господарей Валахии и Молдавии, отношения в 1л язи с этим с Турцией — таково содержание соответствующей части записок.
Наконец, на страницах записок отражен период генерал - губернаторства Дюгамеля в Западной Сибири (1861—1866). Помимо вопросов собственно сибирских (различных вопросов управления) небезынтересны сведения относительно завоевания Средней Азии, в частности об организации похода Черняева.
По вопросам внутренней истории фактического материала у Дюгамеля искать не приходится. Суждения его могут представлять интерес лишь как голос реакционных помещичьих кругов, как голос противника реформ.
Большой промежуток времени с 20 - х до 70 - х годов охватывает «Дневник» А. В. Никитенко (1804—1877), содержащий богатый материал по истории культуры, журналистики, общественного движения. Сын крепостного, окончивший уездное училище и ставший учителем, Никитенко вступил в Библейское общество. Там он произнес речь, ставшую известной главе общества — кн. Голицыну. При его содействии Никитенко вышел из крепостного состояния и окончил Петербургский университет, а затем сделался профессором, академиком и цензором. Он был умеренным либералом, противником Герцена. Реформы 60 - х годов представлялись ему реализацией смелых мечтаний, невозможных в николаевское время. Итти дальше этих реформ он не считал нужным.
Цензурно-университетское окружение, литературно - научные интересы постоянно отражаются на страницах дневника. Никитенко знаком с Пушкиным, Гоголем, Кольцовым, Брюлловым, Костомаровым, Буслаевым, Чернышевским и рядом других деятелей науки и литературы. Его заметки о цензурных ущемлениях Пушкина, о запрещении автором записок некоторых мест у Гоголя, о повседневных цензурных делах представляют большой интерес. Вот один из многочисленных примеров: «Недавно в цензуре случилось громкое происшествие. Кто-то под вымышленным именем написал книгу под заглавием: «Проделки на Кавказе». В ней довольно резко описаны беспорядки в управлении на Кавказе и разные административные мерзости... Военный министр прочел книгу и ужаснулся. Он указал на нее Дубельту и сказал: «Книга эта тем вредна, что в ней, что строчка, то правда».
Интересны сообщения Никитенко о редактировании им основанной в 1861 г. правительственной газеты «Северная почта». Имеют значение его записки о студенческом движении, интересны сведения об общественных настроениях и литературных делах И. Аксакова и др.
 
[119]
 
Значительный материал по истории общественного движения дает Б. Н. Чичерин (1828—1904).
Профессор Московского университета, видный государствовед и историк, публицист, земский деятель и московский городской голова, Чичерин соприкасался в своей жизни и с научно - литературными кругами, и с придворными сферами (в качестве наставника наследника), и с железнодорожными предпринимателями, и с общественными деятелями различных направлений. Еще молодым, с 1848 г., Чичерин разочаровался в «жизненной силе демократии» и «теоретическом значении социализма». Борьба с революцией становится его политическим лозунгом, а само революционное движение (в частности народническое) воспринимается им как движение «взбунтовавшихся холопов». Умеренный либерал, Чичерин хотел совместить абсолютизм с «правовым» устройством. Введение земских начальников он встретил осуждением, но осуждение бюрократии и ее внедрения в деревню вытекало у него из дворянско-патриархальных традиций. «Живя у себя дома, — говорил Чичерин, — помещик является вместе с тем представителем своего населения и блюстителем правосудия в своем округе».
Чичерин в своих воспоминаниях охватывает большой период времени — от 40 - х до 90 - х годов. Наиболее интересны главы, посвященные 40—50 - м и 70—80 - м годам. Кружки западников и славянофилов, литературно - журналистские и ученые сферы 40— 50 - х годов были ему близки. Грановский, Соловьев, Катков, Морошкин, Хомяков, Аксаковы, Чаадаев, Шевырев, И. С. Тургенев и др. обрисованы на страницах воспоминаний. Западнические литературные предприятия, полемика со славянофилами, ее закулисная сторона показаны автором.
 
Чичерин был западником. Он враждебен славянофилам, но способен отдавать должное своим противникам из этого лагеря, и если он отзывается о них положительно, то этим отзывам почти всегда можно верить. Вместе с тем стремление высмеять противника нередко приводит мемуариста к издевательским оценкам и характеристикам. Говоря о гегельянстве К. Аксакова и стремлении его построить историю России по схеме гегелевской триады, мемуарист замечает: «Эта формула могла успешно прилагаться разве только к бороде: в древней Руси была борода, в новой ее обрили, в будущем она должна восстановиться».
Интересно показаны московские салоны этой поры, например, салон Долгоруких.
Чичерин много говорит о своей публицистической деятельности, что особенно важно для периода сближения Чичерина с правящими реакционными кругами — Победоносцевым и др. Говорит он и о своем участии в комиссии по обследованию железных дорог, останавливается на условиях постройки новых дорог, на борьбе за концессии. Короткое время пребывания своего в качестве московского городского головы Чичерин отмечает повествованием о составе Думы и борьбе группировок в ней.
 
Недостатками воспоминаний Чичерина являются не всегда достаточная хронологическая точность, встречающиеся искажения, иногда навеянные его консервативными взглядами. Например, либерально - народнические «Русские ведомости» в его глазах превращаются в орган социал-демократов. Характери -
 
[120]
 
стики и сведения относительно кружков и деятелей 40—50 - х годов почти лишены дат. Все же при осторожном использовании свидетельств Чичерина «Воспоминания» его могут дать много ценных данных.
 
Для периода реформ 60 - х годов существенны «Записки» Я. А. Соловьева (1820—1876). Соловьев был сначала чиновником Министерства государственных имуществ, а когда началась подготовка крестьянской реформы, его назначили заведывать земским отделом Министерства внутренних дел, через который проходила разработка, а позже введение в жизнь положения 19 февраля. Этот период своей деятельности Соловьев и изобразил в мемуарах, написанных незадолго до смерти.
Особенностью «Записок» Я. А. Соловьева является их документированность. Говоря о различных дворянских группировках, он широко цитирует различные проекты и записки, где выражались взгляды отдельных групп и лиц. Соловьев отмечает крестьянские волнения и их значение для хода подготовки реформы. В частности интересно его сообщение о подготовке уже в мае 1858 г. к назначению временных генерал - губернаторов для подавления восстаний крестьян в момент проведения реформы. Он дает характеристики отдельным современным деятелям. Обычно они достаточно верны, хотя и отражают умеренно - либеральные взгляды автора. Так, говоря об Арцимовиче (сначала тобольском, потом калужском губернаторе), Соловьев характеризует его как принадлежавшего к партии прогресса, отмечает резкость некоторых его записок и выступлений. Но резкость эта весьма относительная, не выходящая за пределы дворянского либерализма.
«Мемуары» другого деятеля этого периода — П. П. Семенова - ТяньШаньского — представляют меньший интерес, так как написаны 50 лет спустя и в большей" своей части основаны на документальном материале редакционных комиссий.
 
Весьма характерным мемуарным памятником являются воспоминания бар. А. И. Дельвига (1813—1887). Автор их, дельный, энергичный инженер, благодаря своим способностям выдвинулся в первые ряды администраторов 60—70 - х годов. Он занимал должность инспектора частных железных дорог, начальника управления железными дорогами, председателя совета Министерства путей сообщения, в некоторые моменты руководил министерством. Он близко знал весь правительственный и придворный круг. Железнодорожная горячка 70 – годов — момент, весьма характерный для истории развития русского капитализма. С ней Дельвиг соприкасался особенно близко, будучи убежденным сторонником частного железнодорожного строительства, Автор не отделяет себя от правительственного и высшего дворянски - бюрократического круга, но обличает взяточничество, всевозможные аферы и безобразия, совершавшиеся в этом кругу. Делает он это не по страсти к разоблачениям, а в силу убеждения, что будь во главе управления честные и благонамеренные люди, страна процветала бы и населению жилось бы лучше.
Особенно важны его сообщения о концессионных и железнодорожных делах, вскрывающие в частности личную корыстную заинтересованность в этих делах членов царского дома. Показания Дельвига тем более полновесны, что сдача концессий проходила при его участии. Так же характерны его рассказы о расхищении государственных земель министрами, о всевозможных махинациях и интригах вокруг всех видов обогащения.
 
[121]
 
Сообщения Дельвига строго фактичны и отличаются высокой степенью точности и достоверности.
Воспоминания охватывают период 1820—1870 гг. Автор знал Пушкина и Лермонтова. Хомякова и Чаадаева, Клейнмихеля и Закревского, Валуева и Шувалова и др. Он рассказывает о крепостном праве, помещичьих безобразиях, литературном кружке своего родственника А. А. Дельвига, где Пушкин, Баратынский и ДР -  были постоянными посетителями. Характеризует московские салоны и кружки 30 - х годов, давая ряд интересных бытовых черточек и данных, относящихся к личностям Чаадаева, Хомякова, Кетчера. Дельвиг побывал в служебных командировках на Кавказе (в 40 - х годах). Очень интересны его записи, посвященные обычаям, царившим в кавказских укреплениях.
 
«Командиры полков, — говорит он, — которые поочереди располагали на кордонной линии против горцев, заставляли казаков работать в свою пользу, оставляя посты против горцев почти пустыми. В Андреевском посту, считавшемся одним из очень опасных, где должны были находиться до 200 казаков, оставалось всего человек 5, прочие работали в поле для полкового командира».
Дельвиг говорит о министре путей сообщения Клейнмихеле, под начальством которого служил. Дерзость и грубость Клейнмихеля, его жестокость и невежество показаны весьма ярко. После поездки из Петербурга в Москву Клейнмихель стал за обедом бранить московских часовщиков за то, что часы в Москве идут на полчаса вперед. Один из присутствующих стал объяснять ему причину этого и употребил слово «меридиан». Клейнмихель спросил, что это за штука, и, получив объяснение, сказал, что это все пустяки, что никаких таких кругов, проведенных на земле нет, а что это все выдумки инженеров, от которых и [рассказчик] успел заразиться».
Характерен рассказ Дельвига об интригах фаворитки Николая I В. А. Нелидовой против Клейнмихеля, рисующий закулисные отношения в правительственных кругах. Интересны сведения о Закревском и его управлении в Москве. Рассказы мемуариста о поборах с купцов, высылках и т. д. подтверждаются мемуарами представителей московского купечества. Верны сообщения о настроениях московского общества перед началом Крымской войны. Уверенность в легкой и быстрой победе, господствовавшая в то время, подтверждается рядом других современных свидетельств. Таким образом, для истории николаевского времени Дельвиг сообщает целый ряд интересных сведений.
Но центральным пунктом воспоминаний Дельвига является время Александра II. Ряд черт сообщает он о самом императоре, черт, напоминающих традиции предшествующих царствований. Таков рассказ о приказе Александра II посадить под арест фельдъегеря, сообщившего о болезни наследника, или изображение мелочного внимания к форме.
Вторую половину века изображают «Воспоминания» В. М. Феоктистова (1829—1898). Разночинец по происхождению, учившийся в Московском университете в пору его расцвета (окончил в 1851 г.), друг И. С. Тургенева и почитатель Грановского, Феоктистов даже в молодые свои годы был лишь представителем умеренного либерализма. Будучи с 1856 г. сотрудником «Русского вестника», Феоктистов с 1863 г. начал сближаться с правительственными сферами. С 1871 по 1882 г. он являлся редактором «Журнала министерства народного просвещения», а с 1883 по 1896 — начальником главного управления по делам печати. Близкие связи с Победоносцевым и Катковым сами но себе говорят об облике мемуариста. Еще более существенно то, что Феоктистов по разным вопросам своей служебной деятельности обращался к Победоносцеву за указаниями и дерективами, а Каткова и его газету снабжал информацией, выручал в случае недовольства высших сфер. Свои реакционные взгляды Феоктистов осуществлял в практи -
 
[122]
 
ческой деятельности, — он добился закрытия «Отечественных записок», «Голоса», спас «Московские ведомости» от цензурного «предупреждения». Все это не оставляет сомнений в позиции мемуариста.
Со своей, реакционной, точки зрения он изображает людей и близких ему (И. С. Тургенев) и враждебных по взглядам (Герцен, Некрасов) в памфлетной форме, окарикатуривая их.
В основе фактических сведений •— не только прекрасная память Феоктистова, но и его архив, дневники за ряд лет, письма, записи особо интересных бесед и анекдотов.
Круг вопросов, освещаемых записками, весьма широк. Представлены различные общественные круги и официальные сферы, задеты вопросы литературы, внешней и внутренней политики. Связи с правительственными кругами позволили автору рассказать много интересного о Победоносцеве, Каткове, Александре II, Александре III, H. П. Игнатьеве, Головнине и других. Даже по отношению к этим лицам верноподданный глава цензурного ведомства не изменяет своей сатирической манере. «Нельзя отрицать, — говорит он, — что в интеллектуальном отношении государь Александр Александрович представлял собой весьма незначительную величину — плоть уж чересчур преобладала в нем над духом». Еще более резкими чертами он характеризует гр. Н. П. Игнатьева: «лгал, как птица поет», как «собака лает», и т. п. Но в этой резкости много правды.
Интересны сведения Феоктистова о неудаче проекта гр. Игнатьева (1882) созвать земский собор в связи с коронацией Александра III. Иногда «Воспоминания» Феоктистова восполняют пробелы документального материала. Они вскрывают, например, истинную причину провала попыток С. Нечаева подготовить побег из Петропавловской крепости (предательство со стороны Мирского).
Наиболее существенны «Воспоминания» Феоктистова для изучения внутренней политики 70—90 - х годов. Конец царствования Александра II, царствование Александра III — вот тот период, для которого его мемуары — «незаменимый и живой источник, наглядно рисующий людей, отношения и настроения этого мало изученного исторического периода» (А. Е. Пресняков).
 
Для изучения небольшого промежутка времени — конца 70 - х и начала 80 - х годов — интересен «Дневник» П. А. Валуева (1814—1890).
 
Автор его занимал видные посты. Он был курляндским губернатором, государственным секретарем, министром внутренних дел. Бездеятельность во время голода повела к отставке Валуева (1868), но через несколько лет он получил назначение министром государственных имуществ, а затем председателем Комитета министров. В 1863 г. он представил Александру II записку, где предлагал, не нарушая основ самодержавия, собирать выборных представителей от земств и городских дум для участия в работе Государственного совета при рассмотрении им некоторых дел.
Записка эта успеха не имела. В 1879 г. он повторил свое предложение, но с прежним результатом. В составленной им ранее (в 50 - х годах) записке Валуев отмечал пренебрежение бюрократии и закона к личности человека, указывал, что нередко судьба представлений губернаторов, попадающих в министерство, зависит от столоначальников и т. д. Отрицательная оценка организации управления и деятельности бюрократии, стремление к некоторым реформам соединялись у Валуева со стремлением сохранить прерогативы администрации. Будучи министром внутренних дел, он вел борьбу с земством, стеснял печать. Эта двойственность политической позиции сочеталась у него с некоторой личной разочарованностью, явившейся в результате служебных неудач и наблюдения над обстановкой. Все это отразилось в записях Валуева.
 
«Дневник» выдержан в ироническом и скептическом тоне. Хороший стилист, пользующийся эффектными оборотами и выражениями на нескольких языках, Валуев иногда придает особую
 
[123]
 
остроту своим заметкам. После одного из заседаний Государственного совета он пишет: «Если в библии значится, что всяк человек ложь, — то какая ложь наш Государственный Совет». В 1882 г. он дает такую характеристику хода государственных дел: «Mot d"ordre [лозунг] теперь—русские начала, русские силы, русские люди, — одним словом — руссицизм во всех видах. Авось, ничего, как-нибудь. Недоставало бы замены, в государственном гербе, двуглазого орла двуглавым раком».
«Дневник» писался с расчетом на читателя, с задачей внушить этому читателю определенное понимание событий. Валуев проходит перед нами как разочарованный человек, остро ощущающий промахи и бессилие правительства. Он тяготеет к сильной власти, но не находит ее. Сознание краха, развала режима постоянно звучит в его записях и приводит его к ощущению безысходности положения как самого Александра II, который может себя чувствовать безопасно «за часовыми или в пустыне», так и всего правительства.
Валуев не участвует непосредственно в борьбе Победоносцева с Лорис-Меликовым. Он остается внимательным зрителем, прекрасно понимающим и знающим людей, ведущих борьбу. Он рассказывает о поражении Лорис-Меликова, уходе и отстранении всех деятелей прежнего царствования — сторонников реформ и перемены курса. В октябре 1881 г. сам Валуев уходит с поста председателя Комитета министров и постепенно выходит из гущи политической жизни.
Таким образом, внутренне - политическая обстановка конца 70 - х — самого начала 80 - х годов — основное содержание «Дневника». Сравнительно меньше внимания уделяет автор внешней политике, касаясь этих вопросов в связи с русско-турецкой войной. Характер записей Валуева — очень коротких, сжатых, иногда требующих раскрытия заключающихся в них намеков — делает этот чрезвычайно интересный документ недостаточным для освещения ряда задетых в «Дневнике» вопросов. Дополнительным источником для их освещения является «Дневник» Перетца.[2]
 
Е. А. Перетц (1833—1899) — сын откупщика, получил прекрасное образование и служил во II отделении собственной е. и. в. канцелярии, а затем, с 1878 но 1883 г., — государственным секретарем. Позднее был членом Государственного совета. Политические взгляды Перетца типичны для «либеральной» бюрократии 60—70 - х годов, поддерживавшей реформы этого периода, но чуждой каких - либо конституционных устремлений.
Его «Дневник» охватывает время с сентября 1880 г. по январь 1883 г., т. е. самый острый период борьбы реакции с остатками «либерализма» предшествующего царствования. Особенно интересным становится «Дневник» после 1 марта 1881 г. Перетц составил подробную запись всего происходившего на заседании 8 марта, на котором обсуждался вопрос о судьбе проекта Лорис-Меликова. Для этого момента «Дневник» является основным и важнейшим источником. Со слов участника заседания (министра финансов Абазы) Перетц говорит о заседании в Гатчине (21 апреля), где обсуждался вопрос
 
[124]
 
о способах придать единство деятельности отдельных министров. Дальнейшая часть «Дневника» изображает уход в отставку Лорис - Меликова, Абазы, в. кн. Константина Николаевича (председателя Государственного совета), обсуждение ряда вопросов и законодательных актов — о сложении выкупных платежей, вопрос об отмене подушной подати и т. д.
 
Для истории внешней политики конца ХIХ в. ценен «Дневник» В. Н. Ламздорфа (1841—1907).
 
Дипломат, постоянно находившийся в центре внешней политики, Ламздорф в годы писания «Дневника» был советником Министерства иностранных дел, а позже (1900—1906) — министром. Близкий к министру Н. К. Гирсу не только по служебному положению, но и по личным отношениям, Ламздорф после Гирса был наиболее осведомленным человеком в министерстве. Даже виднейшие русские послы, не говоря о менее значительных чинах, знали много меньше Ламздорфа. Через его руки проходила переписка министра, и если по должности Ламздорф не соприкасался с дипломатическими переговорами, то знал о них из документов и рассказов Гирса. Осведомленностью, точностью фиксации фактов, комментариями к ним определяется значение этого документа. Манера Ламздорфа вести записи увеличивает ценность его «Дневника». Автор включает в свой текст целый ряд документов служебной и частной переписки, копии царских резолюций и помет.
 
Тематическое содержание этого памятника определяется его хронологическими рамками. Вторая половина 80 - х годов в русской политике была временем усиленной заинтересованности правительства в балканских, в частности в болгарских, делах. Вот почему эти болгарские темы занимают такое место в «Дневнике». Вопрос об общем направлении политики царизма, о князе Болгарии, о кандидатах на болгарский престол, кандидатуре кн. Мингрельского, вопрос о возвращении Баттенберга и т. д. весьма детально освещаются Ламздорфом. В вопросах балканской политики и некоторых других Ламздорф часто расходится с мнениями Александра III. Последний поддерживал повстанческое движение в Болгарии, борьбу с регентством, — все это но встречало сочувствия со стороны автора «Дневника». Не один раз, сообщая о тех или иных указаниях Александра III, Ламздорф сопровождает их своими замечаниями.
Позже, когда вопросы о русско-германских и русско-французских отношениях стали выдвигаться на первое место, они также нашли подробное освещение в «Дневнике». Вновь не сошлись оценки Александра III и Ламздорфа, отражавшего взгляды единомышленного с ним министра. Гире, а за ним и Ламздорф, считали, что итти в новом направлении следует с крайней осторожностью, были защитниками прежних связей с Германией, а Александр III тяготел к Франции. Начиная с первых признаков сближения вплоть до обмена с Францией оформляющими его документами (которые Ламздорф вводит в свое изложение), мы находим целый ряд записей, посвященных этому вопросу. Такова та вторая проблема, какую освещает Ламздорф. Кроме этих основных тем, взаимоотношения с рядом других стран — Персией, Австрией, Сербией, Японией и т. д. — находят характеристику в «Дневнике».
Наряду с вопросами дипломатического порядка Ламздорф, близкий к придворному кругу, ярко изображает последний.
 
[125]
 
Сравнительно мало внимания уделяет Ламздорф внутренним делам и внутренней политике. Все же в «Дневнике» имеются весьма интересные записи, касающиеся контрреформ, в частности судебной, заметки в связи с введением института земских начальников. Здесь особый интерес представляет передача рассказа Гирса о заседании Государственного совета по этому вопросу (18 декабря 1889 г.).
Но эти темы — лишь дополнительные мотивы; основное значение «Дневника» в его внешнеполитическом содержании.
Участники революционного движения разночинной интеллигенции 70—80 - х годов создали большую литературу разных по характеру и ценности воспоминаний. Авторы одних делают попытку нарисовать общую картину движения, другие говорят лишь о том, что приходилось видеть и в чем участвовал автор. К этому последнему виду принадлежат воспоминания бывшего народника - «бунтаря» В. К. Дебагория - Мокриевича (1848—1926).
Видный представитель народнического круга (мелкопоместный дворянин по происхождению), свидетель и участник событий всего десятилетия вплоть до 1879 г., когда он был арестован, Дебагорий - Мокриевич интересен прежде всего как человек, видевший и переживший весь процесс развития революционного народничества — от начала хождения в народ до зарождения народовольчества. Он рассказывает о событиях, ему лично известных, лишь в ничтожно малой степени затрагивая известное от других. Это обеспечило запискам Мокриевича репутацию обстоятельного и достаточно точного изложения, хотя, конечно, и привело частично к сужению тематического круга его воспоминаний.
После своего бегства из Сибири (1881) Дебагорий эмигрировал за границу, где довольно скоро отрекся и от бунтарства и от народничества в целом, перейдя на открыто либеральные позиции. Разочарование в революционной деятельности в известной мере сказывается на его записках, но так как они весьма фактичны, рассуждений и оценок автора содержат мало, то особенного влияния на существо их это не оказывает. В извращении фактов упрекать Дебагория не приходится.
 
Дебагорий начинает с детских лет, рисует гимназию, рассказывает о своих студенческих годах. Интерес представляет его сообщение о заграничной поездке и знакомстве с Бакуниным. Автор характеризует киевскую «коммуну» бунтарей - бакунистов. «Коммуна утверждала, что к практическому Делу надо приступить немедленно... Поэтому учиться излишне, напрасная трата времени; а некоторые договорились даже до того, что было бы недурно забыть и то, чему раньше выучились, так как интеллигентность только мешала омужиченью...» Он рассказывает о поездке в деревню, о переодевании, стараниях обучиться какому - либо ремеслу как средстве сближения с крестьянами. «Мы знали о недоверчивом отношении крестьян ко всем носящим панский, т. с. европейский костюм и полагали, что чем беднее одежду наденем на себя, тем с большим доверием станут они относиться к нам. И в этом ошиблись. Всюду они встречали пас подозрительно и до того неохотно давали пристанище, видимо, боясь, чтобы мы не украли что -
 
[126]
 
нибудь, что розыски ночлегов сделались скоро для нас истинным наказанием... не одну ночь проводили мы под открытым небом». Неумелым было использование подложных паспортов. Дебагорий рассказывает, что у него был паспорт крестьянина из-под Нежина. В одной из деревень ему было сказало: «Я по мови чую [слышу по речи], что ты оттуда, с Польши, а не нежинский... Слыхал, как там люди говорят».
 
Дебагорий изображает попытки перехода к новой тактике — поселений и подготовки бунтов. Главное, чем представляют интерес его воспоминания, это изложение эволюции южного бунтарства в сторону буржуазно - либерального конституционализма и терроризма. О точки зрения этой основной линии развития народничества 70 - х годов записки Дебагория — очень характерный документ.
Совершенно иначе построены воспоминания землевольца О. В. Аптекмана (1846—1926). Различие прежде всего в том, что Аптекман стремится дать возможно более широкий очерк эпохи. Он дает «воспоминания вообще», говорит не только о том, что видел, слышал и переживал, но хочет обрисовать «общие социальные явления» русской действительности. Иначе говоря, задачу собственно мемуарного изображения он старается подменить задачей полуисторической, полупублицистической. Это понятно, так как Аптекманом руководит определенная идея—идея банкротства народничества, пронизывающая все его сочинение и являющаяся итогом всего революционного опыта автора. Чрезвычайно сложными являются данные мемуары в отношении их состава и истории самого текста.
 
Первый вариант мемуаров был написан Аптекманом под свежим впечатлением — в период его якутской ссылки в 1882—1883 гг. Этот вариант опубликован не был, но был известен в рукописи, хранителем которой оказался П. Л. Лавров (использовавший ее отчасти в своей книге «Народники - пропагандисты»). Автор совершенно переработал записки в 1906—1907 гг., и в печати они появились уже во второй редакции. В 1024 г. автор повторил издание в новой переработке. Он добавил кое - что из пропущенных ранее наблюдений. Независимо от этого он привлек целый ряд дополнительных источников, расширив рамки изложения. Он использовал архивные документы III отделения (давшие материал в частности для главы о долгушинцах), мемуары «семидесятников», современную публицистику, историческую литературу, в том числе совсем не первоклассную переводную книгу Туна. Таков весьма разнообразный круг его литературных источников, превращающий некоторые главы в историческое исследование. Кроме того, стремясь включить в свою книгу возможно более широкий материал, Аптекман многое излагает со слов других. Так, рассказ о возникновении кружка чайковцев Аптекман передает со слов Натансона, со слов его же и Перовской изображает и отношение народников к Флеровскому. Все сказанное заставляет признать записки Аптекмана источником очень сложного состава, требующим при пользовании прежде всего критики текста с точки зрения его происхождения. Недоступность первоначального текста записок лишает возможности изучить процесс работы автора и выяснить изменения в изображения им событий, а это должно было бы стать первой задачей при изучении мемуаров Аптекмана.
 
Что касается содержания записок, они охватывают весь период народничества 70 - х годов, включая раскол «Земли и воли». В силу различия своего происхождения не все главы равноценны. Некоторые представляют очень большой интерес, на -
 
[127]
 
пример посвященная харьковским кружкам 1870—1871 гг., просветительным кружкам, кружкам для изучения социалистических течений и др. Значительно менее содержательна глава о петербургских кружках, в частности о кружке Чайковского; главы о долгушинцах — равно как и о программе Бакунина и Лаврова — являются не мемуарным элементом. Наиболее интересны главы о личной деятельности мемуариста, о его опыте «хождения в народ». Аптекман работал фельдшером в Пензенской губернии, вел пропаганду, в связи с чем рассказывает о своих беседах с крестьянами. Вывод его таков: «Если не считать единичных, успешных случаев пропаганды, то в общем результат ее... в народе почти неуловим». Существенное значение имеет рассказ об обсуждении первой программы «Земли и воли», перечень членов - учредителей общества, его филиалов. Что же касается выработки второго устава, здесь изложение Аптекмана неполно и неточно (он присутствовал не все время). Существенна картина разброда, последовавшего за Воронежским съездом землевольцев (также изображенным автором), и окончательного краха чернонередельчества, в рядах которого оказался Аптекман после раскола «Земли и воли».
Содержание записок Аптекмана весьма интересно. В них имеются отдельные пробелы, имеются сведения, заимствованные из разнообразных источников. Но мы не видим особенно крупных неточностей и сознательных извращений фактов. Что касается оценок Аптекмана, то значительная их часть очень позднего происхождения и является плодом последующей переоценки ценностей. Это становится особенно ясным при сопоставлении с предшествующей редакцией. Народнический социализм Аптекман первоначально обозначал как «общинный и обостренный донельзя». В последнем варианте записок он называет его «общипанным».
Ту же историческую полосу освещают записки В. Н. Фигнер, которая участвовала во всех перипетиях народничества, начиная с «Земли и воли» вплоть до разгрома народовольцев, Двадцатилетнее заключение в Шлиссельбурге способствовало консервированию ее старых взглядов, постоянному погружению в прошлое. Поэтому, когда, спустя 30 лет после прекращения активной борьбы, Фигнер приступила за границей к писанию воспоминаний, она воспроизвела события с прежней точки зрения, почти в старом освещении. Но рукопись осталась за границей, сама же Фигнер во время империалистической войны возвратилась в Россию» Ей пришлось вторично написать свои мемуары, причем она использовала некоторые старые документы, извлеченные из недр департамента полиции.
Мемуары В. Н. Фигнер — «Запечатленный труд» — освещают значительный промежуток времени. Они построены как биография, начинающаяся с детства автора и доходящая до 1917 г. Очерку воспитания и семейного быта, годам учения и революционной работы посвящен т. I; заключению в крепо -
 
[128]
 
сти — т. II, а последующий — ссылке и деятельности Фигнер й России и за границей.
Особый интерес представляют два первых тома. Казанский институт, где обучалась Фигнер, медицинский факультет в Петербурге, затем в Цюрихе и, наконец, участие в народническом движении — вот наиболее важная часть ее записок. Землевольческий период бегло освещен краткими сообщениями о создании общества, частью по рассказам других лиц. Здесь мемуары Фигнер менее ценны, чем Аптекмана. Второй темой является «хождение в народ» — жизнь мемуаристки в деревне. Здесь те же мотивы, что и у значительной части мемуаристов - народников. Автор рассказывает о положении крестьян, об отношении их и помещиков к появлению народников - пропагандистов в деревне. Интересны показания Фигнер о расколе среди землевольцев, Воронежском съезде. Выразительна история перехода автора на народовольческие позиции, явившегося в результате разочарования и краха «движения в народ». Фигнер не была в числе тех, кто в Воронеже требовал перехода к террору, а примкнула к «Народной воле» позже, уже в Петербурге. Программных и принципиальных политических вопросов народовольчества Фигнер касается мало. Автор «Запечатленного труда» была практиком, а не теоретиком. Будучи человеком, прошедшим весь народовольческий период, Фигнер говорит не только о своей личной деятельности, но обо всей организации, является передатчиком не только личных воспоминаний, но и народовольческой устной традиции. Особенностью записок является частое умолчание автором о своих личных действиях. Завершает эту часть своих записок Фигнер рассказом о крахе «Народной воли». Интересно, что написанные уже в послереволюционные годы (закончены в 1921 г.) мемуары хранят тот взгляд на причины неудачи, который существовал в народовольческой среде в 80 - х годах: «Борьба велась неслыханно жестокими средствами, но за них платили жизнью и верили, надеялись и уповали. Но народ безмолвствовал и не понимал. Общество молчало, хотя и понимало. Колесо истории было против нас: на 25 лет мы опередили ход событий — подъем общеполитического развития общества и народа — и остались одинокими». Ошибочность и вредность тактики индивидуального террора, с точки зрения интересов революции, мемуаристкой остались непонятыми.
Второй том мемуаров Фигнер интересен при рассмотрении дальнейшей судьбы народовольцев, много дает для изучения борьбы царизма с революционным движением, для знакомства с тюремным режимом. III том выходит хронологически за пределы ХIХ в.
Хотя и написанные много лет спустя, воспоминания Фигнер являются весьма интересным мемуарным памятником. Память, подкрепленная справками по документам, воспроизвела достаточно точно фактические данные личного опыта и сведения, полученные от товарищей по партии. Всякие мемуары революцио -
 
[129]
 
неров этого времени, да и позднейшего, неполны, требуют дополнительных сведений, других материалов. Эта неполнота — неизбежный результат подпольных условий борьбы. Не отличается в этом отношении ничем и Фигнер. Ее сообщения требуют восполнения, привлечения добавочного материала, но значения ее свидетельств это не умаляет.
Из других народнических мемуаров важны записки Иванчина - Писарева содержащие богатый материал о практике деревенской пропаганды народников. Автор работал с этой целью волостным писарем. Детальный рассказ о безрезультатном опыте такой пропаганды как нельзя лучше иллюстрирует крах народнических мелкобуржуазных утопий при соприкосновении с действительностью.
 
3. Военные мемуары
 
Многочисленные войны ХIХ в. отражены значительным количеством разнохарактерных мемуаров.
Важным памятником этого рода о войне 1806—1807 гг. являются «3аписки» гр. Л. Л. Беннигсена (1745—1826). Родом из Ганновера, Беннигсен с 1773 г. поступил на русскую службу, на которой пробыл до 1818 г., когда вышел в отставку, уехал на родину, где и прожил остаток своей жизни. На русской службе участвовал во второй Турецкой войне, в войне с Персией, в войнах с Францией (1806—1807 и 1812—1813). В войну 1806—1807 гг. Беннигсен (после Каменского) был назначен главнокомандующим русскими войсками.
Опубликованы его «Записки» с некоторыми пропусками — подробности о передвижениях и действиях отдельных частей были опущены редакцией. С другой стороны, сам автор так построил изложение, что гораздо детальнее показал выгодные моменты этой кампании и слабее — неудачные.
Эта позиция защиты не ослабляет значения фактического материала — очень сухого, впрочем. Введение в текст разных документов — приказов, писем самого автора, писем Александра I, прусского короля, командующих частями французской армии — делает сообщаемые сведения еще интереснее. Беннигсен, стоявший в центре событий, излагает их с точки зрения развертывания общего хода дел, и это придает материалу легкую обозримость.
Такая манера изложения не часто встречается у военных мемуаристов. Сравнительно редко с воспоминаниями выступают руководители военных действий, гораздо чаще мы имеем дело с авторами — либо рядовыми участниками событий, либо командирами отдельных частей и отрядов. Именно так дело обстоит с мемуарами о борьбе с наполеоновским нашествием 1812 г. Ни Кутузов, ни Багратион, ни Барклай де Толли своих записок не оставили. Из лиц, занимавших наиболее крупные посты и оставивших воспоминания, следует упомянуть А. П. Ермолова, бывшего начальником штаба I армии. Количество же мемуарных памятников, идущих от менее видных участников событий, весьма велико.
А. П. Ермолов (1772—1861) начал военную службу под начальством Суворова. При Павле он был подвергнут внезапной опале, аресту и ссылке. После воцарения Александра I вновь вернулся на военную службу. Участвовал в войне 1805—1807 гг.; в войне 1812 г. В Бородинском бою отличился №m, что вырвал из рук противника батарею Раевского. В 1817 г. был назначен главноуправляющим Грузией и на этом посту пробыл десять лет. После этого, хотя и числился членом Государственного совета, но никакого Участия в государственных делах не принимал. Будучи в Грузии, Ермолов составил план кампании, в результате которой были присоединены к России Абхазия, Карабагское и Ширванское ханства.
 
[130]
 
«Записки» Ермолова о войне 1812 г. являются источником огромного значения. С самого начала военных действий и вплоть до заграничного похода русских войск Ермолов не покидал армии; положение его давало ему осведомленность, какой не было у значительной части других мемуаристов. Сам Ермолов говорит, что имел случай «знать о многих обстоятельствах, не до одного управления армии касающихся, а потому все, описываемое мною, почерпнуто или из самых источников, или основано на точных сведениях, не подверженных сомнению». Помимо того, Ермолов радует историка редкой у мемуаристов объективностью и спокойствием повествования. С наибольшей, пожалуй, ясностью это отразилось на его отзывах о Багратионе и Барклае де Толли, отзывах, лишенных привкуса тех обвинений и споров, какие имели место между ними и отражались в настроениях армии.
Фактический материал, даваемый Ермоловым, велик. Присутствие в кругу высшего командования позволяет ему передавать слова и мнения Барклая, Беннингсена, Кутузова и др. Весьма интересна передача суждений Барклая и Беннигсена о состоянии Дрисского лагеря. Чрезвычайно важна передача высказываний генералитета на совете в Филях. В «Записках» Ермолова мы имеем по сути дела протокол этого совета.
Помимо этого, богатый материал о ходе военных действий, отдельных боях и операциях войск составляет основу «Записок» Ермолова. Здесь важны и чисто батальные рассказы и сообщения об отношении к войскам и настроениях жителей.
Что же касается хода военных действий, то здесь свидетельства Ермолова особенно ценны. Его рассказ об отступлении от Витебска, мысль о чем исходила от него самого, имеет существенное значение для изучения тактики русских войск. Описание Бородинского боя Ермолов начинает с изображения общего расположения войск, затем переходит к действиям на левом крыле, гибели Багратиона и стремлениям удержать позиции стоявшей здесь II армии. Сам мемуарист был послан к частям этой армии и подробно говорит о своих распоряжениях и действиях. Эта обстоятельность рассказа делает последний драгоценным для изучения подробностей боя. В сражении Ермолов был ранен, поэтому вторую половину боя он излагает на основании чужих сообщений. Эта часть менее интересна.
Вторая половина «Записок» Ермолова посвящена его деятельности на Кавказе, где он, как сказано, свыше десяти лет (1816—1827) был главноуправляющим Грузией, являясь верховным на Кавказе представителем русского правительства. По роду службы и особенностям момента Ермолов был проводником завоевательно - усмирительной политики царизма. Экспедиции в шамхальство Тарковское, присоединение Шекинского ханства, борьба в Имеретии, усмирение движения в Абхазии против князя Шервашидзе, отношения с Ираном — такова только часть богатых содержанием «Записок» Ермолова.
Ермолов был суровым колониальным правителем. Он свысока и часто презрительно относился к местному населению, в том числе к феодальному слою. И методов усмирения населения, характера деятельности администрации он в своих записках не скрывает.
«Записки» его, богатые фактическим материалом, в ряду источников по истории Кавказской войны занимают почтенное место.
Весьма характерны, но узки по содержанию «Записки» Д. В. Давыдова (1784—1839), излагающие ход партизанской борьбы с вражескими частями. Получившие в свое время довольно широкую популярность «Письма русского офицера» Ф. Н. Глинки (1786—1880) — поэта и журналиста — являются скорее литературным произведением, чем мемуарным. Таким они являются по своей форме, таковы они по задачам, хотя не приходится отрицать в них и некоторых существенных черт для историка.
Значительное количество ценного мемуарного материала было собрано первым историком Отечественной войны А. И. Михайловским - Данилевским, усердно добывавшим от мало-мальски видных представителей армии их записки, дневники и т. д. Собранная им коллекция перешла затем в распоряжение Военно-ученого архива Главного штаба, который в 1900 г.
 
[131]
 
предпринял издание этих материалов. Наряду с записками видных деятелей — Коновницына, Паскевича, Сен - При и др. — публикация содержит воспоминания и рядовых участников войны. Два первых выпуска, ее посвящены действиям I и II западных армий и главной армии. Выпуск 3 - й этого издания посвящен действиям корпуса Виттенштейна, 4 - й содержит записки Чичагова и некоторых других. Здесь освещается ряд очень важных моментов войны.
В записках А. Х. Бенкендорфа (1783—1844), известного позднее начальника III отделения, а во время войны 1812 г. состоявшего то при главной квартире, то в отряде Винценгероде, обрисовано движение к Дрисскому лагерю и дана характеристика этого бесполезного укрепления. Очень ценны свидетельства Бенкендорфа об отношении населения! к войне. Он рассказывает о франкофильских настроениях польского дворянства и о крестьянском движении, для расправы с которым польские паны призывали французские силы. Бенкендорф отмечает патриотизм русских крестьян и приводит соответствующие эпизоды. Написанные под свежим впечатлением (частично были напечатаны уже в 1817 г.), записки Бенкендорфа мало освещают военные операции, но очень ярко изображают условия войны и отношение к ней населения.
И. Ф. Паскевич (1782—1856), напротив, свои «Записки» посвящает именно военным действиям. Он описывает встречный бой у Салтановки (под Могилевом), сражение под Смоленском. Паскевич командовал дивизией, и эпизоды, передаваемые им, относятся к его боевой биографии.
Другие участники кампании повествуют о тех эпизодах, в каких сами принимали участие.
Особенностью всех этих записок является их фрагментарность, неполнота как неизбежное следствие условий наблюдения каждого отдельного автора.
Значительное количество мемуарного материала доставила Восточная война (1853—1856 гг.) и в особенности Крымская кампания. Мы имеем отдельные большие произведения и ряд мелких воспоминаний.
Из произведений первого типа следует прежде всего отметить «3аписки» П. К. Менькова (1814—1875), находившегося во время войны сначала в дунайской армии, а затем в Севастополе. Позднее в течение ряда лет он редактировал издания Военного министерства: «Военный сборник» и «Русский инвалид».
Как на Дунае, так и в Севастополе Менькову было поручено вести дневник военных действий, что позволило ему быть прекрасно осведомленным. По своим взглядам Меньков был человеком независимым и хотя ни в каком либерализме его упрекнуть не могли, но за писание для самого себя записок, расходившихся с официальными взглядами, он подвергался в 1849 г. аресту; правда, дальнейших последствий это дело не имело. Меньков был весьма уверенный в себе, довольно прямой человек. Таким он был в служебных делах, таким он является и в записках. Если в большинстве случаев его передача фактов отличается точностью, то нельзя все же не отметить встречающиеся у него тенденциозные выпады, например, по адресу всех генералов с немецкой фамилией, служивших в русской армии.
Особенно обстоятельно Меньков охарактеризовал беспомощное топтание русских войск на Дунае, нелепые действия Калафатского отряда. Отзывы автора о генералах суровы, но справедливы. Прекрасно обрисован кн. М. Д. Горчаков, который «при ясном иногда взгляде на предметы, но при полной недоверчивости к себе, не мог остановиться на самой верной и обдуманной мысли». Начальник штаба П. Е. Коцебу «принадлежал к числу тех бездарных и улыбающихся личностей немецкого происхождения, которые весь век служат и живут по раз принятой системе». Не щадит он и получившего известность в Севастополе генерала С. А. Хрулева, хотя и симпатизирует ему. «Чуждый всякого воспитания и образования, — характеризует его Меньков, — был почти безграмотный — „натуральный человек», не поврежденный никакою ученостью».
Охарактеризовав бездарность командования, рассказав о деятельности его, о движении отрядов, стычках с турками и т. д., — Меньков излагает бесплодный конец Дунайской кампании и переходит к севастопольскому
 
[132]
 
периоду войны. Здесь он раскрывает ограниченность Меншикова, не ожидавшего десанта и не готовившего Севастополь к обороне. Затем он дает очерк борьбы Севастополя вплоть до его оставления русской армией[3].
Исключительно обороне Севастополя посвящены «Записки» генерала А. П. Хрущева (1806—1875). Участник сражения у Альмы и затем обороны Севастополя, Хрущев в довольно сухом изложении говорит о событиях, начиная с высадки десанта, кончая сдачей Севастополя. Он рассказывает о неосведомленности и пассивности Меншикова во время Альминского боя и беспорядочном отступлении в его результате. Хрущев отмечает недостатки генералов, подчиненных Меншикову — Кирьякова и др., несогласованность действий и т. п. Характерен рассказ о генерале Реаде, который посылал свои части на штурм порознь, а не всей массой, останавливая их под выстрелами, придерживаясь маневренного порядка движения, неуместного в боевой обстановке. Высоко оценивает автор значение для обороны Севастополя матросов и таких «истинных витязей без страха и упрека», как Нахимов. Хрущев дает обстоятельное описание состояния Севастополя перед штурмом 27 августа 1855 г., самого штурма и отступления.
Наряду с такого рода записками необходимо отметить два собрания материалов, относящихся к обороне Севастополя. Первое из них появилось в 1872 г. в трех томах — «Рукописи о севастопольской обороне». Все это издание было изданием чисто мемуарного материала. Больше всего здесь издано мелких записок, принадлежавших перу представителей генералитета и рядового офицерства. Воспоминания эти касаются различных моментов обороны, написаны с разных точек зрения, но в массе своей дают ту же картину распада в верхах армии, что и записки предыдущих авторов. Значительная часть напечатанных здесь воспоминаний написана специально для данного издания, т. е. спустя 15 лет после событий. Поэтому проверка дат и фактической стороны сообщений является обязательной.
Другое (5 - томное) издание — «Материалы для истории Крымской войны и обороны Севастополя» — вышло под редакцией известного историка Н. Ф. Дубровина. Но оно гораздо богаче официально документальным материалом, чем мемуарным, который представлен, главным образом, воспоминаниями об отдельных деятелях севастопольской обороны — Нахимове, Тотлебене, Хрулеве, Остен - Сакене и т. д. Кроме того, в этом издании мы найдем ряд воспоминаний бытового характера, связанных с Севастопольской кампанией и рисующих население, его быт, жизнь войска и т. д.
Интересные мемуары П. Паренсова посвящены русско - турецкой войне 1877—1878 гг. Офицер Генерального штаба, Паренсов первоначально был использован на разведывательной службе. В период концентрации русских войск в Бессарабии Паренсов был командирован в Румынию. Находясь там, он должен был ознакомиться с состоянием турецкой армии и ее вооружения. Помимо сообщений о способах и условиях добывания сведений, Паренсов дает интересные характеристики румынских политических деятелей — Братиану, Когальничану, болгарских эмигрантов в Румынии — Начевича, Е. Георгиева. Связи, установленные Паренсовым с болгарской эмиграцией, с русскими сектантами в Румынии, важны, так как проливают; свет на характер информации, получавшейся русской армией.
В период войны Паренсов состоял в отряде, действовавшем под Ловчей и Плевной. Фигура Скобелева — одного из видных командиров во время этих операций — особенно привлекает внимание Паренсова. В рассказе о событиях под Плевной Паренсов особенно следит за Скобелевым и зорко отмечает все факты, свидетельствующие об ошибочности общестратегического плана действий против Плевны, расходившегося со взглядами Скобелева. Паренсов писал не только на основе данных своей памяти, но использовал значительный документальный материал. Рапорты и диспозиции, какие он
 
[133]
 
приводит, свидетельствуют о плохой организации и подготовке штурма, об отсутствии инициативы у отдельных начальников. Отзывы Паренсова об условиях третьего штурма Плевны подтверждаются другими участниками и наблюдателями событий.
По окончании русско-турецкой войны Паренсов остался в Болгарии в качестве ее первого военного министра. Пробыл он в этой должности недолго, но записки его, посвященные этому времени (апрель 1879 — март 1880)—важный источник. Наибольшее значение представляют его сообщения о позиции русской дипломатии в отношении Болгарии, относительно стремления ее князя отменить конституцию. Хорошо освещена борьба Паренсова за недопущение иностранных офицеров в болгарскую армию. Отражена, хотя и недостаточно подробно, позиция Паренсова в знаменитой железнодорожной борьбе, где он был защитником интересов Губонина - Гинсбурга. Подробно изложены столкновения по вопросу о титуле князя. В сообщениях Паренсова отчетливо проступает несогласованность действий представителей России в Болгарии, получавших директивы из разных ведомств, взгляды руководителей которых расходились по ряду вопросов. К сожалению, за такими деталями Паренсов умалчивает об основных вопросах и задачах политики царской России в Болгарии. Освещение ее на основании только мемуарных показаний Паренсова невозможно.
Другим чрезвычайно важным памятником той же войны 1877—1878 гг. является «Дневник» М. А. Газенкампфа. Профессор военной академии, Газенкампф во время войны находился при главнокомандующем русской армией. В его обязанности входило ведение дневника военных действий, благодаря чему он получал официальные сведения об их ходе. Он заведывал военными корреспондентами газет и хорошо знал отношения с печатью — его сообщения о субсидиях газетам и наградах корреспондентам весьма существенны. Ему поручалось шифрование секретных телеграмм. Наконец, в силу личных отношений с главнокомандующим он имел возможность знать то, что не входило в круг его служебных функций. Поэтому Газенкампф был очень осведомленным человеком. В своем дневнике он не только рассказал об известных ему событиях, но очень широко использовал официальную переписку, какая проходила через его руки. Чрезвычайно богато документированный дневник Газенкампфа весьма ценен как источник по истории войны.
Военных действий автор, за немногими исключениями, не видал, а изображал по сведениям, получавшимся в штабе. Единственным исключением, когда Газенкампф многое видел, был неудачный августовский штурм Плевны, последний период ее осады и некоторые другие. Интерес этого «Дневника» не в изображении деталей военных столкновений, а в характеристиках и документах, освещающих общие вопросы войны и международно-политической ситуации. Очень важен рассказ Газенкампфа, обильно пересыпанный текстом телеграмм главнокомандующего и Александра II, о планах овладения Константинополем и невозможности реализовать эти планы. Важны заметки о позиции Англии и поведении турок в разные моменты ведения переговоров.
Освещение международно-политических тем, документы и заметки, изображающие общую политическую ситуацию, — самое ценное в «Дневнике» Газенкампфа.
Завоевание Кавказа — эта длительная полоса военных столкновений — отложила значительное количество мемуарных памятников как русского, так и местного происхождения. Особенно много русских среди авторов мелких заметок, касающихся отдельных боевых эпизодов. Такого рода воспоминания в большом количестве печатались в крупных серийных изданиях, например, в «Кавказском сборнике», издававшемся с 1876 г. Наряду с этим существует ряд произведений, охватывающих или значительный хронологический промежуток или отдельные важные вопросы истории Кавказа и политики царизма здесь. О воспоминаниях Ермолова мы уже говорили.
Подобным же мемуаристом является А. Л. 3иссерман (1824—1897). Начав службу на Кавказе мелким канцелярским чиновником, Зиссерман
 
[134]
 
был приставом, затем перешел на военную службу и был офицером. С 40 - х годов он начал сотрудничать в газетах, позже составил биографию кн. Барятинского.
В своих воспоминаниях, охватывающих 40—50 - е годы, Зиссерман изображает быт различных народностей — осетин, чеченцев, хевсуров, тушин и т. д. Он описывает брачные, похоронные и другие обычаи, ястребиную охоту, приемы работы и хозяйства — приготовление вина и т. д., — характеризует и представителей местной русской администрации, от высших ее деятелей до низших. О наместником Кавказа гр. Воронцовым мемуарист был хорошо знаком, часто бывал у него. Изображения двора гр. Воронцова, преемника Воронцова — Н. Н. Муравьева — и его методов управления весьма существенны для понимания быта верхов кавказской администрации. Не менее интересно изображение низшей администрации и ее представителей. Управление отличалось «патриархально - помещичьим характером», питавшим массу всевозможных злоупотреблений. Окружной начальник получал деньги (подати, казенные суммы) и заимствовал из них нужные суммы для свадьбы дочери и других личных целей. Зиссерман рассказывает о своей деятельности в роли пристава, борьбе с нападениями горских отрядов и х. д. Военная служба автора дает материал для изображения порядков в кавказской армии, общего ее уровня, характерных типов офицерского и генеральского состава. Жизнь военных отрядов в захолустных укреплениях, стычки и походы занимают не последнее место в записях Зиссермана. Среди такого рода рассказов выделяются по своему значению сообщепия о борьбе с Хаджи Муратом, о действиях Шамиля, обмене с ним пленными. Эти части повествования Зиссермана делают его мемуары ценным источником не только для истории русского управления, но и для истории Кавказской войны эпохи мюридизма.
В плане внутренней истории Кавказа этой поры существенны «Воспоминания» К. А. Бороздина. Автор их — русский чиновник, состоявший одно время при правительнице Мингрелии, — изображает положение страны в период Крымской войны. Но наиболее интересной частью его записок является рассказ о мингрельском восстании 1857 г. Здесь изображен феодальный режим, который стремились удержать местные князья и дворяне, взаимоотношения с ними представителей царской администрации, борьба крестьян против феодального гнета. Очень интересны портреты руководителей крестьянской борьбы. Одним из них был Микава, кузнец из деревни Джвары. «Страстный по натуре, он скоро и сам увлекся своею ролью, успев приобрести неограниченную власть над крестьянами. Расправа его с помещиками была самая страстная и энергичная; он налетал на них, как снег на голову, отбирая все наличное, раздавал крестьянам и нередко держал господ в плену под условием выкупа. В особенности доставалось от него князьям и дворянам, более других славившимся жестокостью». Бороздин показывает приниженность и угнетение крестьян, породившие движение крестьянского протеста, а также провокаторскую роль дворян, разжигавших своими мерами недовольство. Ярко обрисована и тактика царской администрации. Заканчиваются мемуары рассказом о введении русского управления.
Мемуары местного происхождения касаются, главным образом, эпохи мюридизма.
Интересным мемуаристом является Абдуррахман — сын Джемал - Эддинов — зять Шамиля, автор записок о времени его пребывания в Ведено. Особенно существенно описание им верховного совета Шамиля. Абдуррахман характеризует его членов, говорит о порядке слушания дел и их решения. Общее положение было таково, что в вопросах гражданского управления Шамиль пользовался правом голоса наравне с другими членами совета, и лишь в военных делах он имел особое влияние.
Кроме вопросов административного устройства имамата, записки Абдуррахмана сообщают интересные сведения о военном снабжении войск Шамиля, о пушечной и пороховой мастерских, созданных им. Не менее важны за -
 
[135]
 
писки ученого мюрида Шамиля — Мухаммеда Тагира, носящие название «Три имама». Они охватывают время с первых шагов Кази - Мухаммеда и заканчиваются пленением Шамиля. Главное их содержание — военные действия, борьба, газават. Но попутно автор дает интересные сведения по внутренней истории Чечни и Дагестана. Помимо специфически мусульманской точки зрения, Тагир склонен к чисто восточным украшениям своего рассказа. Самый частый прием — анекдот и, к сожалению, вымышленный. Рассказывая о неудачном походе русских войск в Дарго (1843), Тагир сообщает не только преувеличенные сведения об их потерях, но приводит следующий текст будто бы полученного Воронцовым (наместник Кавказа) письма от состоящего при нем совета: «Собака, величающаяся Воронцовым, да разобьет у тебя Аллах обе ноги, да отрубит он у тебя обе руки, да ослепит он тебя на оба глаза, да отнимет он у тебя язык. Вот все, что мы тебе от всего сердца желаем. Благодаря тебе мы лишились божьей милости и блаженства и подверглись всем шести бедам: у нас затеянною тобой войною поглощено много народу; нас посетила и косила холера; на нас налетела саранча; донимал нас голод; нас повергло в ужас и бедствие — сильнейшее землетрясение; у нас отнято три миллиона рублей». Такое включение совершенно легендарных элементов затрудняет пользование этим источником. Требуется тщательная критическая оценка сообщений автора.
В кн. 7 «Сборника сведений о кавказских горцах» характерны «3аписки» Гаджи - Али. Это был дагестанский писатель, получивший солидное мусульманское образование: в течение восьми лет он изучал коран, а затем еще 18 лет занимался «арабскими науками» — толкованием корана и т. д. Позже он познакомился с математикой и строительным делом. 18 лет он пробыл у Шамиля, будучи его инженером, начальником стражи и иногда выполняя обязанности казначея. Постоянная близость Гаджи - Али с Шамилем была причиной того, что ему имам поручил наблюдение за настроениями и поступками других своих приближенных. Все это объясняет хорошую осведомленность автора, который дает краткий очерк имамата, начиная с Кази - Мухаммеда. а период Шамиля излагает подробно, рассказывая о всех его войнах и набегах. Эта именно тема — военная история имамата Шамиля — является основной для Гаджи - Али. Даже тесно связанные с ней вопросы, как, например, об организации войска, военного снабжения, освещаются очень слабо. Лишь в беглых замечаниях сообщает автор об изготовлении пушек.
Излагая историю имамата, Гаджи - Али старается показать причины его упадка и гибели. С того времени, говорит он, как сын Шамиля, Кази - Мухаммед, был признан будущим (после смерти Шамиля) имамом, начались несогласия и недовольство. Пошли слухи, что Шамиль хочет только возвыситься, что он жаждет богатства. «Некоторые наибы, искавшие власти, старались придать делам Шамиля дурное толкование и все они вообще начали копить богатства и убивать напрасно мусульман, не различая между позволенным и запрещенным... Они наружно только как бы исполняли приказания Шамиля, а в сущности старались обманывать и ниспровергнуть его». Наибы утратили храбрость, начали самоуправничать. В еще большей степени это относится к сыновьям Шамиля, которые не подчинялись ему. И те и другие тянулись к богатству, роскоши, так что «власть Шамиля Выла уничтожена коварством и изменою наибов и его приближенных, русским войском и золотом».
Войны в Средней Азии также вызвали появление ряда мемуарных памятников. Экспансии 40—50 - х годов посвящены записки Макшеева. Автор их — А. И. Макшеев (1822—1892) по окончании Академии Генерального штаба был командирован в Оренбург. Он совершал поездки в степь для выбора мест укреплений, участвовал в экспедиции капитана Бутакова для изучения и описания берегов Аральского моря. В 1853 г. участвовал во взятии Ак - Мечети, в разорении Джулека. Позже Макшеев служил в Петербурге и был профессором Академии Генерального штаба. Здесь, спустя много лет, в 70 - х годах, он стал обрабатывать свои старые записки о военных походах в Среднюю Азию.
 
[136]
 
Интересны сведения об организации и снаряжении этих, а также и Аральской, экспедиции[4]. Рассказ о плавании по Аральскому морю содержит данные о рыбных промыслах там. Но наиболее интересна часть, посвященная походу на Ак - мечеть. Здесь Макшеев говорит о боязни Перовского потерпеть новую неудачу в степном походе. Поэтому Перовский сначала секретно послал на Ак - Мечетъ отряд, рассчитывая при успехе дать гласность делу. Но войска были отбиты кокандцами и отступили. Отобрав, по возвращении, от командира отряда подлинник своего предписания (предписывалось взять и разрушить Ак - мечеть), Перовский лично написал рапорт о «мирной рекогносцировке», ход которой был нарушен «нападением» кокандцев. Полковник, командовавший отрядом, был представлен к генеральскому чину. После этого была организована новая экспедиция, во время которой Макшеев состоял в штабе отряда. Он рассказывает об осаде и подготовке к штурму, переговорах с осажденными и самом штурме. Значение этих описаний увеличивается рядом документов, которые приводит Макшеев (ряд записок, проектов о движении в Средней Азии и некоторые другие).
Менее освещены другие моменты истории завоевания Средней Азии. Хивинский поход 1873 г. хотя и дал ряд мемуарных памятников, но очень поверхностных и неглубоких. Гораздо интереснее те, которые изображают более поздний момент — Текинскую экспедицию.
Первая Текинская экспедиция 1879 г. породила очень интересные записки участника похода В. А. Туган – Мирзы - Барановского. Для автора характерна уверенность в легкой победе над текинцами, отражавшая общее убеждение. В армии не верили в возможность серьезного сопротивления со стороны туркмен, будучи убеждены в неотразимом впечатлении артиллерийского огня. Автор, в то же время, старается показать, что результатом штурма не была неудача русских войск. Отступление, последовавшее за боем, он пытается изобразить, как неожиданное и не вызывавшееся обстоятельствами. Он сообщает о предположениях текинцев послать уполномоченных для заявления покорности. Его утверждения о возможности дальнейшей борьбы русских войск опровергаются и показаниями других мемуаристов и документальным материалом, отмечающими недостаток продуктов, фуража и т. п.
Прекрасно показано упорство сопротивления текинцев. Чрезвычайно характерны сцены участия в борьбе против русских войск женщин и детей наравне с мужчинами.
Вторая Текинская экспедиция выдвинула ряд мемуаристов, из которых наиболее осведомленным и интересным является А. Н. Маслов. По своей должности адъютанта Скобелева он хорошо был осведомлен о событиях. Маслов — поклонник Скобелева, старающийся показать его как полководца и человека. Другие командиры, штаб в изображении Маслова отходят на задний план. В этом подчеркивании фигуры и личности Скобелева, в таком любовании им есть известное преувеличение. Но ход и последовательность событий освещаются верно. Можно поставить в укор автору некоторые умолчания о политике Скобелева в Текинском оазисе после взятия Геок - Тепе, но нам неизвестно, чем вызваны эти умолчания. Может быть, тем, что обязанности по гражданскому управлению были возложены на специальное лицо, ведшее все сношения с местным населением, вследствие чего Маслов мог быть не вполне осведомленным. Может быть, как военный он мало интересовался этими гражданскими темами. Во всяком случае, если это и не ведет к искажению картины, все же оставляет открытым целый ряд вопросов, ограничивая объем фактического содержания записок.
Записки Маслова — типичное произведение военного мемуариста. Ряд данных по подготовке похода и продвижению отрядов к их цели, описание первых столкновений с туркменами, осада Геок - Тепе и штурм, наконец, первые шаги русской власти — таковы основные вопросы, освещаемые Масловым.
 
[137]
 
Излагая события осады, последовавшие затем действия военной власти по управлению оазисом, Маслов использует бывшие доступными ему документы, иногда включает их в свое изложение. Из документальных вставок особенно интересны те, какие рисуют отношения Скобелева с подчинившимся его войскам местным населением. Немногочисленные, но хорошо подобранные документальные включения оживляют рассказ и повышают его ценность.
 
4. Купеческие мемуары
 
Дворянская мемуарная литература ХIХ в. весьма многочисленна. Это и понятно в условиях господства помещичьего класса. Представители прочих слоев населения в значительно меньшей степени выступают авторами воспоминаний. Русская буржуазия свои мемуары стала писать лишь во второй половине ХIХ да в начале ХХ в. Изданные воспоминания купцов редко восходят ранее 30—40 - х годов, а начало ХIХ — конец XVIII в. освещаются в них обычно на основании официальных документов, писем, семейных преданий. Наша научная литература почти не привлекала и не использовала мемуаров буржуазии ХIХ в. Отчасти это связано с тем, что большая часть наиболее интересных мемуаров этого рода оставалась достоянием лишь очень узкого круга читателей: их издавали «не для продажи», а «для лиц, принадлежащих и близких роду составителя». Издавались они в ничтожном тираже, и далеко не во всякой библиотеке их можно найти даже и теперь. С другой стороны, известная часть этих мемуаров представляет сравнительно узкий бытовой интерес. Но все же некоторые мемуары именно этого типа издавались и для широкого круга читателей.
Критическая проверка купеческих мемуаров чрезвычайно трудна, когда речь идет о вопросах быта, взаимоотношениях в среде купечества, о торгово-промышленных делах мемуариста. Трудность эта объясняется отсутствием материала, могущего послужить для проверки и доступного для интересующегося этим вопросом. Частные дворянские архивы публиковались; здесь много взаимно корректирующего мемуарного материала, переписки и т. д. Совершенно иначе обстоит дело в отношении купеческого круга. Не только ничего не сделано для издания такого рода материала, но и опубликованные источники, как сказано выше, почти не поступали в научный оборот.
Наиболее интересными для истории участия купечества в политической жизни страны, для изображения общественных интересов и взглядов купечества являются «Воспоминания о виденном, слышанном и испытанном» Н. Найденова.
Н. А. Найденов (1834—1905) — видный московский фабрикант, крупный банковский деятель, председатель биржевого комитета, участник всевозможных правительственных комиссий в качестве представителя от буржуазии. Дед мемуариста был первым в купеческом роду Найденовых. Отец его (род. в 1798 г.) знал французский язык и был знаком с французской литера -
 
[138]
 
турой ХVIII в. С его слов автор изображает настроения московского купечества в 1812 г., отношение к делу известного М. Н. Верещагина — близкого знакомого отца мемуариста. Но наиболее интересная часть «Воспоминаний» начинается с 40 - х годов. Найденов хорошо рисует приниженное положение купечества в дореформенное время. Фигура самодура и деспота — московского генерал - губернатора гр. Закревского — и его отношения к купечеству представлены весьма убедительно. «Закревский, — говорит автор, — был тип какого - то азиатского хана или китайского наместника, самодурству и властолюбию его не было меры; он не терпел, если кто-либо ссылался на закон, с которым не согласовались его распоряжения. „Я — закон», говорил он в подобных случаях...» Указания на вымогательство «пожертвований», на грубость и неосновательные аресты, высылки хорошо дополняются сообщением о самоуправских приемах управления Закревского.
В пореформенное время Найденов много работал по общественным выборам как представитель купечества. Он характеризует Московскую городскую думу, коммерческий суд. Особенно интересен рассказ об участии мемуариста в борьбе за наиболее выгодный для буржуазии таможенный тариф (в 1864—1868 гг.). Поводом явилась записка немецких коммерсантов о таможенном соглашении с Россией, где они предлагали России понижение ввозных пошлин и полную аграризацию страны (отказ от развития промышленности). Был устроен съезд русских фабрикантов и купцов. Специальная комиссия составила ответ на немецкую записку. При рассмотрении проекта таможенного тарифа в правительственную комиссию была вызвана депутация промышленников. В нее вошел Найденов. Рассказ его о работах этой комиссии, позициях купечества представляет большой интерес. Не менее важны его соображения о возникновении частных банков.
В ряде воспоминаний нашла свое отражение торгово-промышленная деятельность русской буржуазии. В «Хронике» Крестовниковых мы находим интересные данные о торговых связях с русскими городами и с заграницей, о промышленном развитии Казани, о поездках для закупки хлопка в Оренбург в 50 - х годах и т. д. Интересные данные о фабрике первой половины ХIХ в. содержат «Сведения» Вишнякова.
Очень богатый материал дают купеческие мемуары о быте, жизни, взглядах буржуазии, учебной подготовке представителей купечества и т. д. Мы найдем интересные данные о распространении знаний иностранных языков в передовых купеческих семьях, о специальных образовательных поездках за границу, о посещениях театра и т. п. Все это относится к молодежи; старое же поколение купцов характеризуется в мемуарах иначе.
 
Так, Вишняков отличался скупостью. Он и ехавший с ним сын в пути на Нижегородскую ярмарку потеряли картузы. Чего же проще? — купить новый. Но Вишняков пишет в Москву: «Картуз пуховый старый отдай Афанасию.
 
[139]
 
Пускай он при товаре пошлет на место потерянного. Он годится». Жена и дети обращались к отцу на «вы», он им говорил «ты». «После 10 часов все должны были уходить спать, а ворота наглухо запирались на ночь. Отпирать их дворник не смел без особого разрешения». Крутой и властный хозяин и отец, Вишняков не признавал никаких развлечений; постоянно погруженный в наживу и предпринимательство, он день проводил в торговых делах, а вечер занимался ими жe дома.
 
5. Крестьянские мемуары
 
Мемуаров, написанных крестьянами, очень мало. В крепостной среде, в условиях бесправия и гнета, грамотность была мало распространена, да и досуга для литературных занятий было мало. Поэтому мы имеем или поздние записи отдельных эпизодов или очень короткие рассказы, а если встречаются более крупные мемуарные произведения, то они обычно принадлежат перу представителей крестьянской буржуазии.
Краткие рассказы обычно содержат сообщения об отдельных ярких эпизодах, характеризующих крепостнические отношения. Таков, например, рассказ бывшего крепостного о помещике, отличавшемся пристрастием к жестоким телесным наказаниям своих крестьян. Есть записи рассказов дворовых, рисующих помещичий быт и нравы.
Несколько многочисленнее вторая группа мемуаров. Она характеризует процесс вызревания капиталистических отношений в дореформенной России, изображает положение крепостной
буржуазии. Интересными образцами таких мемуаров являются записки Пурлевского и Шилова.
 
Первый из них был крепостным крестьянином из торгового и промыслового села Великое под Ярославлем. Отец и дед мемуариста были торговцами, это же занятие унаследовал и сын. Помещик старался использовать наличие зажиточных крепостных, облагал крестьян высокими оброками, нарушавшими торговые обороты. Однако в 1826 г. у Пурлевского было в обороте уже 15 тыс. руб. Попытки автора выкупиться были неудачны. Они привлекли к нему внимание помещика, назначившего его своим торговым приказчиком и предписавшего торговать в пользу помещика по самым дорогим ценам. Вскоре Пурлевский был сделан бурмистром, организовал в селе школу, завел врачебный пункт. Но деятельность эта была непродолжительна. У других приказчиков помещика оказался значительный денежный недочет, а ответственность была переложена на Пурлевского. Боясь жестокого наказания, он бежал из России за Дунай, откуда вернулся спустя несколько лет. По возвращении записался (на основе специального указа, призывавшего беглых в Новороссию) в мещане, а затем перешел в купцы.
 
Записки Пурлевского обрываются моментом его бегства из России. Очертив предшествующую побегу жизнь, автор не ограничивается сообщениями 6 своей коммерческой деятельности, а изображает отношение своего и соседних помещиков к крестьянам. Он повествует о случае подготовки крестьянами прошения царю по поводу жестоких притеснений управляющего и об экзекуции, последовавшей затем.
Много общего с биографией Пурлевского в судьбе второго мемуариста. Шипов — уроженец слободы Выездной близ Арзамаса (Нижегородской губернии).
 
[140]
 
Его отец был торговцем и с 20 - х годов ХIХ в. начал посылать по торговым делам и нашего автора. Шипов торговал уральским скотом и пушным товаром, часто бывал в Оренбургском крае. Попытка автора выкупиться на волю была встречена отказом. Начались преследования со стороны бурмистра, и Шипов бежал в Молдавию, откуда он приезжал по торговым делам в Россию. Будучи арестован здесь, он попал затем в Арзамас, а по суду водворен обратно к помещику. Вернувшись к торговым делам, Шипов попал на Кавказ, там был захвачен в плен горцами, но бежал (1845). Во время Восточной войны был маркитантом в Дунайской армии. Этот период в жизни Шилова и завершает его воспоминания.
 
Помимо биографических моментов, в «Истории моей жизни» Шилова дается ряд интересных картин купеческого быта, жизни крепостной деревни.
Интересны записки латышского крестьянина, опубликованные в свое время Ю. Ф. Самариным. Их автор укрылся под псевдонимом, и биография его осталась неизвестной. Это произведение является рассказом о положении латышского крестьянства в 40 - е годы ХIХ в. Здесь показана зависимость крестьянина от помещика, тяжелое положение крестьян. «Работам (на помещика — С. Н.) не было ни начала, ни конца; они шли колесом безостановочно. Дома, на себя, крестьяне работали лишь в продолжение кратких пауз мызных работ. Понятно, что поля крестьян не могли обрабатываться своевременно и как бы следовало». Наряду с этим автор охарактеризовал жестокий палочный режим, применявшийся помещиками по отношению к крестьянам. Набор рекрутов был обставлен рядом злоупотреблений. Помещики и пасторы обязывали крестьян итти в загонщики во время охоты; в других отношениях крестьяне видели в протестантском пасторе представителя враждебной себе силы. «Домашняя жизнь и служебная деятельность пасторов была исключительно посвящена интересам земным. Они были ни более ни менее как трубою дворянства». «Своим духовным делом пасторы занимались всего меньше. От кирки и службы уклонялись, а латыша буквально ненавидели». Очень ярко выступает в этих записках антирусская агитация немецкого дворянства, попытки возбудить латышского крестьянина против русских, попытки, нередко разоблачавшиеся самими крестьянами. Характерно, что обычные мошенничества русских купцов латышские крестьяне легче прощали, чем презрительное и унижающее отношение немцев. «Латыш любил больше и русского купца, и русскую торговку, чем немца и торгашку латышку, показывающую себя перед латышем немкою».
Много внимания уделил мемуарист вопросу о переходе латышей в православие.
Своеобразие местных отношений хорошо показано в данном произведении.
В пореформенное время крестьянские мемуары стали появляться очень поздно. Они почти не захватывают 60—80 - е годы, а начинают свой рассказ по преимуществу с 90 - х годов (таким образом, хронологически стоят уже за рамками данной книги).
 
[141]
 
В известной мере касается положения деревни в 80 - е годы Семенов — крестьянский писатель - толстовец, но основное содержание и этих записок уходит за пределы рассматриваемого времени.
 
6. Мемуары рабочих
 
Развитие капитализма и борьбы рабочего класса в России во второй половине века вызвало появление мемуаристов из рабочей среды. Лишь единичные произведения рабочих встречаются для крепостной эпохи. Примером их могут служить воспоминания рабочего Купавнинской фабрики (Московской губернии) Кротова. Частично по рассказам, частично по собственной памяти он излагает историю перехода фабрики из рук в руки, говорит о волнениях приписных рабочих, освобождении их в 1840 г.
Мемуары рабочих резко отличаются и по количеству, и по характеру, и по содержанию от дворянских и купеческих воспоминаний. Рабочие - авторы редко получали возможность и с трудом могли излагать свои воспоминания. Содержание их мемуаров посвящено изложению условий жизни рабочих, описанию эпизодов борьбы. Одним из таких мемуаристов является известный руководитель Морозовской стачки П. А. Моисеенко (1851—1923).
Моисеенко описывает свою работу в Петербурге на фабриках, знакомство с народниками. В связи со стачкой на Новой бумагопрядильной фабрике в 1879 г. Моисеенко был арестовал и сослан в Сибирь. Он рассказывает подробно этот эпизод, отмечая, что читал во время пребывания в тюрьме, как ехал в ссылку. Часть, посвященная собственно ссылке, особыми подробностями не отличается. Зато рассказ о Морозовской забастовке полон очень ценных деталей. Штрафование, произвол на фабрике, подготовка стачки проходят перед читателем. Совещание руководителей стачки в трактире и обсуждение способов воздействия на рабочую массу, сомнения, высказывавшиеся относительно возможности стачки у Морозова, — эти сообщения Моисеенко рисуют правдивую картину настроений рабочих и условий борьбы. Интересны подробности прекращения работы на фабрике, когда добровольцы вызывались тушить газ, служивший для освещения фабрики. Стихийный разгром фабричного магазина и попытки Моисеенко и Волкова прекратить его — очень существенные черты для картины стачки этого времени. Рассказ о Морозовской стачке заканчивается изложением переговоров с губернатором, описанием ареста, суда и ссылки.
Как памятник борьбы рабочих 70—90 - х годов воспоминания Моисеенко — чрезвычайно ценный и интересный документ.
Рабочий Василий Герасимов рисует похожую, но несколько иную картину. Герасимов младенцем был отдан в воспитательный "дом, где вырос; жил некоторое время в деревне, а затем с рядом других питомцев воспитательного дома был
 
[142]
 
отдан для работы на Кренгольмскую мануфактуру в Нарве, в 1864 г.
 
«На работу, — пишет он, — нас поднимали в 4 часа утра. Я работал на ватерных машинах и мне приходилось стоять все время на одной ноге, что было очень утомительно. Этот адский труд продолжался до 8 часов вечера.
Измученные этой работой до полного истощения сил, мы принуждены были в 9 часов вечера итти еще в школу, где нас учили или, вернее сказать, мучили до 11 часов... Наш учитель принадлежал к типу тех педагогов, которые признают кулак да розгу лучшими средствами для воспитания детей... Усталые, измученные, дрожа каждую минуту в ожидании толчков и затрещины, мы ровно ничего не выносили из школы».
 
Тяжесть этой подневольной жизни увеличивали штрафы и телесные наказания, налагавшиеся фабричной администрацией.
Изображая условия фабричного режима, Герасимов рассказывает о вызванной этими условиями забастовке 1872 г. Он приводит требования рабочих, переговоры с представителями фабричной и губернской администрация. Завязанные Герасимовым знакомства с народниками повели к его аресту. Краткие сведения об аресте и ссылке, — этим заканчивает свои воспоминания Герасимов.
Для истории промышленности и рабочего класса мемуары рабочих — ценнейший источник, вскрывающий положение рабочих, условия их труда, изображающий борьбу рабочего класса,
 
В известной степени к числу мемуарных памятников, относящихся к рабочим, можно причислить работу Г. В. Плеханова «Русский рабочий в революционном движении». Хотя автор ее и не был рабочим, но, написанная в основной своей части по воспоминаниям, она дает! характеристику рабочих, их развития, их революционных взглядов. Плеханов останавливается на отдельных пропагандистских соприкосновениях с рабочими, на ряде эпизодов революционного движения — демонстрация на Казанской площади и др., — из чего прекрасно видны взаимоотношения рабочих и революционеров - народников, участие рабочих в революционной борьбе.
 
Разнообразие мемуарного материала делает его источником чрезвычайно важным, освещающим различные вопросы политической, экономической, социальной, культурной жизни. Кажется, нет такого вопроса, который в той или иной мере не отражался бы в дневниках и воспоминаниях. Поэтому широкое использование этого источника можно смело рекомендовать. Но при пользовании им следует подвергать сообщения автора строгой проверке и не прежде принимать его показания, чем будет установлена их верность и точность.
 
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ V
 
А. Чарторижский, Мемуары и переписка, т. I, И, М. 1912—1913. — А. С. Шишков, Записки, мнения и переписка, т. 1, II, Berlin 1870. — Ф. Ф. Вигель, Записки, т. I, II, М. 1928 (сокращенное, но с восстановленными цензурными пропусками); старое издание, ч. I—VII, М. 1892—1893.— Я. И. Греч, Записки, М. 1930. — Ф. Вулгарин, Воспоминания, ч. I—VI, Спб. 1846. — Я. И. Тургенев, Россия и русские, ч. I—III, M. 1915. — С.П.Трубецкой, Записки, Спб. 1907. — H.М. Дружинин, Записки С.П.Трубецкого («Декабристы и их время», М. 1932, вып. 1, 2). — Воспоминания Бесту -
 
[143]
 
жевых, М. 1931. — Голубов, Бестужев - Марлинский (из серии «Жизнь замечательных людей»). — Записки и письма И. И. Горбачевского, М. 1925. — Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820 - х годов, ч. I, II, М 1931. — А. И. Заозерский, Вторая оправдательная записка Н.И.Тургенева («Памяти декабристов», Л. 1926, И). — А. И. Шебунин, Н. И. Тургенев, М. б. г. — Е. И. Тарасов, Декабрист Н. И. Тургенев («Известия Самарского государственного университета», вып. 4, 1923). — И. Д. Якушкин, Записки, М. 1925. — С. Г. Волконский, Воспоминания. — Н. И. Лорер, Записки, М. 1931.— Герцен, Былое и думы (Полное собрание сочинений и писем, т. ХII—ХIV).— А. Корнилов, Молодые годы М. Бакунина, М. 1915, — II. Г. Чернышевский, Литературное наследие, т. I, II, Гиз, 1928. — Автобиография Александра Осиповича Дюгамеля, М. 1885. — А. В. Никитенко, Моя повесть о самом себе и о том, «чему свидетель в жизни был». Записки и дневник, т. I, II, Спб. 1905. — Б. Н. Чичерин, Москва сороковых годов, М. 1929. — Он же, Земство и Московская дума, М. 1934. — Я. А. Соловьев, Записки («Русская старина», 1880—1884). — П. П. Семенов - Тянь - Шаньский,  Мемуары, Спб.  1913.— А. Я. Дельвиг, Полвека русской жизни. Воспоминания, т. I, И, 1930. — Е. М. Феоктистов, За кулисами политики и литературы, Л. 1929. — А. II. Валуев, Дневник, Птгр. 1919. — Он же, Дневник (за 1847—1860 гг. — «Русская старина», 1891, № 4—11). — Е. А. Перетц, Дневник, Гиз, 1927. —В. Я. Ламздорф, Дневник, М., т. I, 1926; т. II, 1934. — В. Дебагорий - Мохриевич, От бунтарства к терроризму, ч. I, II, М. 1930. — О. Аптекман, Общество «Земля и воля» 70 - х годов, М. 1924.— В. Я. Фигнер, Запечатленный труд, т. IIII, М. 1928. — Л. Л. Беннигсен, Записки («Русская старина», 1896, № 12; 1897, № 1, 2, 5; 1899, Х» 7, 8, 9, 10, 12; 1900, № 1, 2, 3). — А. П. Ермолов, Записки, ч. I, И, М. 1865. — Ф. Я. Глинка, Письма русского офицера, изд. 2 - е, М. 1870. — В. Харкевич, 1812 год в дневниках, записках и  воспоминаниях  современников,  вып.  1—4,  Вильно  1900—1907.— П. К. Меньков, Записки, т. IIII, Снб. 1898. — А. П. Хрущев, Записки, История оборопы Севастополя, изд. 3 - е, Спб. 1889. — В. //. Васильчиков, Записки начальника штаба Севастопольского гарнизона («Русский архив», 1891, № 6). — Рукописи о севастопольской обороне, т. IIII, 1872. — Материалы для истории Крымской войны и обороны Севастополя, т. IV. Спб. 1871—1874. — //. Наренсов, Из прошлого, ч. IV, Спб. 1901—1908. — М. Газенкампф, Мой дневник, Спб. 1908.—А. Л. Зиссерман, Двадцать пять лет на Кавказе, ч. I, И, 1879. — К. А. Бороздин, Закавказские воспоминания. Мингрелия и Сванетия с 1854 по 1861 г., Спб. 1885. — А. И. Макшеев, Путешествия по киргизским степям и Туркестанскому краю, Снб. 1696. — В. А. Туган - Мирза - Барановский, Русские в Ахал - Теке. 1879, Спб. 1881.— А. Я. Маслов. Завоевание Ахал - Теке, изд. 2 - е, Спб. 1887. — Б. Б. Кафен - гауз, Купеческие мемуары (Труды общества изучения Московской губернии, вып. 1. — Московский край в его прошлом, М. 1928). — II. Найденов, Воспоминания о виденном, слышанном и испытанном, ч. I, II. М. 1903. — Я. Вишняков, Сведения о купеческом роде Вишняковых, ч. IIII, M. 1903.— Семейная хроника Крестовниковых, т. IIII, M. 1903. — Шипов, История моей жизни, Academia, 1933. — Воспоминания крепостного (Нурлевского — «Русский вестник», 1877, № 7, 9). — С. Т. Семенов, Двадцать пять лет в деревне, М. 1915. — Кротов, Воспоминания рабочего Купавинской фабрики («Литературное наследство», 1931, № 1). — Я. А. Моисеенко, Воспоминания, М. 1924. — В. Герасимов, Жизнь русского рабочего полвека тому назад, М. 1929.—Плеханов, Русский рабочий в революционном движении (Сочинения, т. I). — Т. Г. Шевченко. Дневник, Academia, 1931; или Повна збiрка творiв, т. V, КиΪв 1939. — Выдержки из записок Абдуррахмана сына Джемал - Эддипова о пребывании Шамиля в Ведено и о прочем. Тифлис 1862.—Гаджи - Али, Записки (Сборник сведений о кавказских горцах, вып. 7). — Мухаммед Тагир, Три имама (Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа, вып. 45, Махачкала 1926). — Дневник В. С. Аксаковой 1854 - 5 г. Спб. 1913. — Ю. Ф. Самарин. Сочинения, т. 8, М. 1890 (записки латышского крестьянина).
 
 
 
 
размещено 28.10.2006

[1] «История ВКП(б)». Краткий курс, 1938, стр. 116.
[2] Для этой, а также более ранней поры огромный интерес представляет все еще неопубликованный дневник Д. А. Милютина.
[3] В этом же отношении представляют интерес «Записки» В. И. Васильчикова.
[4] Свой поход в Раимское укрепление Макшеев совершил вместе с Шевченко, которому он предложил жить в одной с ним джуламейке (войлочная палатка). Попутно он сообщает некоторые сведения о настроении поэта и записывает его рассказы.
 

(3.8 печатных листов в этом тексте)
  • Размещено: 01.01.2000
  • Автор: Никитин С.А.
  • Размер: 158.76 Kb
  • постоянный адрес:
  • © Никитин С.А.
  • © Открытый текст (Нижегородское отделение Российского общества историков – архивистов)
    Копирование материала – только с разрешения редакции

Смотри также:
Предисловие
Глава I. Документы государственных и частных архивов. Основные издания официальных документов
Глава II. Статистико-экономические материалы. Статистика первой половины века
Глава III. Статистико-экономические материалы. Пореформенная статистика.
Глава IV. Описания путешествий
Глава V. Мемуары. Дневники.
Глава VI. Частная переписка
Глава VII. Журналистика. Памятники общественно - политической мысли
Глава VIII. Записки и мемуары иностранцев
Оглавление

2004-2018 © Открытый текст, перепечатка материалов только с согласия редакции red@opentextnn.ru
Свидетельство о регистрации СМИ – Эл № 77-8581 от 04 февраля 2004 года (Министерство РФ по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций)
Rambler's Top100