Человек и текст :: Электронное периодическое издание "Открытый текст"

Анекдоты об Александре I и Николае I

Анекдоты об Александре I и его времени

В царствование Александра I Державин был назначен министром юстиции и в этом качестве получал множество самых разнообразных прошений. Одно из них оказалось более чем оригинальным. Некая весьма расторопная дама принесла Державину белую шелковую подушку с просьбой передать ее в дар царю. На подушке же меж тем вышита была овца и такие, с позволения сказать, стихи:

Российскому отцу
Вышила овцу,
Сих ради причин,
Чтоб мужу дали чин.

Министр-поэт, подлаживаясь под стиль просительницы, написал на белом шелке чернилами:

Российский отец
Не дает чинов за овец.
Всесильный фаворит Алексей Андреевич Аракчеев недолюбливал Ермолова. После сражения под Лютценом Аракчеев наклеветал императору Александру, будто артиллерия плохо действовала в этом сражении по вине Ермолова. Император призвал к себе Ермолова, в то время начальствующего артиллерией, и спросил, почему бездействовала артиллерия.
- Орудия точно бездействовали, ваше величество, - отвечал Ермолов, - не было лошадей.
- Вы бы потребовали лошадей у начальствующего кавалерией графа Аракчеева.
- Я несколько раз, государь, относился к нему, но ответа никогда не было.
Тогда император призвал Аракчеева и спросил, почему артиллерии не предоставлены лошади.
- Прошу прощения, ваше величество, - ответил Аракчеев, - у меня самого в лошадях был недостаток. Тогда Ермолов сказал:
- Вот видите, ваше величество, репутация честного человека иногда зависит от скотины.
Президент Академии наук граф Николай Николаевич Новосильцев предложил избрать в почетные члены Аракчеева.
- В чем же его заслуги перед наукой? - спросил Новосильцева один из академиков - А. Ф. Лабзин.
- Он ближе всех к государю, - ответил президент.
- Тогда я предлагаю избрать царского кучера Илью Байкова.
Он не только близок к государю, но и сидит перед ним, - отвечал Лабзин.
В селе Грузине настоятелем местного Андреевского собора был умный и честный протоиерей Н. С. Ильинский, знавший очень многое о жизни Аракчеева и обитателей имения. Друзья много раз предлагали ему написать воспоминания, на что Ильинский отвечал: "Принимался, да не могу. Хотя граф делал мне добро, но правду о нем надобно писать не чернилами, а кровью".
Аракчеев, будучи военным министром Александра I, ехал в тарантасе с одним кучером из Петербурга в свое имение Грузине, подаренное ему Александром I. На одной из почтовых станций проезжий офицер, не подозревая, кто он такой, пригласил Аракчеева к столу и стал угощать чаем и пирогами.
Разговорившись, Аракчеев узнал, что он едет в Петербург к военному министру и очень боится встречи с ним.
- Почему? - спросил Аракчеев.
- А будто не знаете, что к Аракчееву ехать хуже, чем к черту в лапы.
- Да в чем ваше дело к нему? - спросил Аракчеев. Офицер рассказал, и министр уверил его, что дело его правое и бояться ему нечего. А потом добавил:
- Да, я, наверное, знаю, что Аракчеев сейчас в Грузине. Заезжайте к нему, и не надо будет вам в Петербург ехать.
На следующий день офицер приехал в Грузине и, увидев Аракчеева, онемел.
- Дело твое кончено. Ступай, братец, домой, да не забывай по дороге говорить, что не так страшен черт, как его малюют.
Николай Михайлович Карамзин распоряжением Александра I был назначен официальным государственным историографом.
Однажды Карамзин явился с поздравлением к одному из вельмож, но, не застав хозяина дома, велел лакею записать в книге посетителей свое имя и звание.
Лакей записал Карамзина, а тот полюбопытствовал, правильно ли сделана запись, и увидел: "Николай Михайлович Карамзин, истории граф".
- Есть ли глупые люди в России? - спросил один англичанин секретаря русского посланника в Неаполе Александра Булгакова.
- Вероятно, есть, и полагаю, что их не меньше, чем в Англии, - ответил Булгаков. - А почему вы об этом спросили?
- Мне хотелось узнать, - пояснил англичанин, - почему ваше правительство, имея столько собственных дураков, нанимает на государственную службу еще и чужеземных.
По вздорному и пустячному поводу писатель и журналист князь П. И. Шаликов (1768-1852) был вызван на дуэль.
- Когда же? - спросил князь.
- Завтра!
- Нет, милостивый государь, я на это не согласен. За что же мне до завтра умирать со страху, ожидая, что вы меня убьете. Не лучше ли сейчас?
Соперник его рассмеялся, и дуэль расстроилась.
Граф Александр Иванович Соллогуб однажды прогуливался в Летнем саду со своей племянницей, девушкой необычайной красоты.
Вдруг встретился ему знакомый, человек очень самоуверенный и глупый.
- Скажи, пожалуйста, ты никогда красавцем не был, а дочь у тебя красавица!
- Это бывает, - ответил Соллогуб тут же. - Попробуй женись, и у тебя, может быть, будут очень умные дети.
В Лицее во времена Пушкина служил гувернером некто Трико, докучавший лицеистам бесконечными придирками и замечаниями.
Однажды Пушкин и его друг Вильгельм Кюхельбекер попросили у Трико разрешения поехать в находившийся недалеко от Царского Села Петербург.
Трико, однако, не разрешил им этого. Тогда довольно уже взрослые шалуны все равно вышли на дорогу, ведущую в Петербург, и, остановив два экипажа, поехали по одному в каждом из них.
Вскоре Трико заметил, что Пушкина и Кюхельбекера нет в Лицее, понял, что друзья ослушались его и уехали в Петербург. Трико вышел на дорогу, остановил еще один экипаж и поехал вдогонку.
А в то время у въезда в город стояли полицейские заставы и всех ехавших в столицу останавливали, спрашивали, кто они и зачем едут.
Когда ехавшего первым Пушкина спросили, как его зовут, он ответил: "Александр Одинако".
Через несколько минут подъехал Кюхельбекер и на такой же вопрос ответил: "Меня зовут Василий Двако".
Еще через несколько минут подъехал гувернер и сказал, что его фамилия Трико.
Полицейские решили, что или их разыгрывают и подсмеиваются над ними, или что в город едет группа каких-то мошенников.
Они пожалели, что Одинако и Двако уже проехали, и догонять их не стали, а Трико арестовали и задержали до выяснения личности на сутки.
Сила Николаевич Сандунов (1756 - 1820) был известным актером, а его брат служил чиновником в Сенате. - Что это давно не видать тебя? - спросил брат-актер брата-чиновника. - Утром в Сенате, вечером дома за бумагами. Это тебя можно каждый вечер увидеть - заплати только полтинник. - Разумеется, - отвечал Сила Николаевич, - к вашему высокомерию с полтинником и не сунешься.
В одном из боев авангард, которым командовал Милорадович, несколько раз атаковывал французскую батарею и всякий раз оказывался отбитым.
Тогда Милорадович зажал в кулаке дюжину солдатских Георгиевских крестов и бросил их на батарею, закричав: "Собирайте!"
Солдаты еще раз бросились в атаку, взяли батарею, и те, кто первыми ворвались на позицию, стали кавалерами.
Однажды Милорадовичу донесли, что Мюрат, находясь на французских аванпостах, под обстрелом русских егерей, пил шампанское. Тогда задетый за живое Милорадович приказал поставить впереди русских постов легкий походный стол, и не только выпил шампанского, но и съел обед из трех блюд.
Храбрый и остроумный Ермолов сказал как-то неустрашимому Милорадовичу, который никогда не кланялся пулям: "Чтобы быть рядом с вашим высокопревосходительством, надобно иметь запасную жизнь".
Два генерала, герои Отечественной войны 1812 года - Милорадович и Уваров, очень плохо знали французский язык, но в аристократическом обществе непременно старались говорить по-французски.
Однажды за обедом у Александра I они сели по обе стороны русского генерала графа Александра Ланжерона (1763-1831), француза по национальности, и все время разговаривали между собой.
После обеда Александр I спросил Ланжерона, о чем так горячо говорили Уваров и Милорадович.
- Извините, государь, но я ничего не понял: они говорили по-французски.
14 декабря 1825 года Петербургский военный генерал-губернатор Милорадович поехал на Сенатскую площадь уговаривать восставших сложить оружие, но был смертельно ранен декабристом Петром Григорьевичем Каховским (1797-1826), отставным поручиком. Милорадович, отправляясь к восставшим, надеялся на любовь солдат к себе - соратнику Суворова. Он не терял сознания и во время операции. Когда ему вырезали пулю, он осмотрел ее и сказал: "Я уверен был, что в меня выстрелил не солдат, а какой-нибудь шалун, - потому что эта пуля - не ружейная". Умирая, он велел всех своих крестьян отпустить на волю.
В Отечественную войну 1812 года в один из лазаретов привезли раненного пулей в грудь русского гренадера. Лекарь, из пленных французов, стал осматривать гренадера, с боку на бок поворачивать, искать, где пуля засела. Боль была адская, а гренадер стиснул зубы и - ни звука. Офицер, легко раненный и лежавший рядом, поинтересовался:
- Тебе, братец, что ж, не больно разве?
- Как не больно, ваше благородие, - ответил тихо гренадер, - мочи нет, да ведь лекарь-то хранц, нельзя перед ним слабость свою показывать.
Лекарь, очевидно, неопытный был, искал пулю долго. Офицер, который лежал рядом, ответ гренадера передал своим соседям. В палате все притихли, наблюдали. И вдруг слышат, как гренадер зубами заскрипел, а следом стон тихий у него вырвался... Что такое? А гренадер, с трудом повернув голову к офицеру, говорит:
- Я не от слабости, а от стыда, ваше благородие... Прикажите, чтоб лекарь меня не обижал. - Да чем же он, - спрашивает офицер, - тебя обижает?
- А зачем он спину мне щупает, я русский, я грудью шел вперед.
Князь Нарышкин, присутствовавший на Венском конгрессе 1814 года, спросил у Талейрана (Талейран приходился Нарышкину дальним родсвенником через немецкую графиню):
- Дядюшка! Скажите, чего собственно Наполеон искал в России?
Талейран, хладнокровно продолжая играть в карты, ответил:
- Страсть к путешествиям, мой друг, страсть к путешествиям.

Анекдоты о Николае I и его времени

Император Николай I, делая смотр Дворянскому полку, заметил на правом фланге незнакомого кадета ростом на голову выше его самого. А надо сказать, что Николай I был человеком огромного роста.
- Как твоя фамилия? - спросил царь.
- Романов, - ответил кадет.
- Ты родственник мне? - пошутил царь.
- Так точно, ваше величество. Вы - отец России, а я - ее сын.

Один помещик решил подать Николаю I прошение о приеме его сына в учебное заведение. Он был не больно-то искушен в канцелярских премудростях и не знал точно, как следует обращаться к царю в таких случаях.
Подумав немного, помещик вспомнил, что царя именуют "Августейшим", но так как дело происходило в сентябре, то он написал "Сентябрейший государь".
Получив прошение, Николай учинил резолюцию: "Непременно принять сына, чтобы, выучившись, не был таким дураком, как отец его".

Берлинскому художнику Францу Крюгеру (1797 - 1857) за отлично написанный портрет Николай I велел подарить золотые часы, усыпанные бриллиантами. Однако чиновники дворцового ведомства принесли Крюгеру золотые часы, на которых не было ни одного бриллианта.
Николай I узнал об этом и сказал художнику:
- Видите, как меня обкрадывают! Но если бы я захотел по закону наказать всех воров моей империи, для этого мало было бы всей Сибири, а Россия превратилась бы в такую же пустыню, как Сибирь.

Денис Давыдов, высоко ценя Александра Сергеевича Меншикова (правнука знаменитого фаворита Петра I), как-то сказал ему:
- Ты так умно и так ловко умеешь приладить ум свой ко всему по части дипломатической, военной, морской, административной, за что ни возьмешься, что, поступи ты завтра в монахи, в шесть месяцев будешь митрополитом.

У себя в кабинете Меншиков повесил распятие, а по обе его стороны портреты Аракчеева и Бенкендорфа.
- Смотрите, - говорил он своим друзьям, - вот Христос, распятый между двумя разбойниками.

Однажды, встретив во дворце князя Меншикова, герой многих войн Алексей Петрович Ермолов (1777-1861) обратил внимание на то, что князь пристально вглядывается в собственное отображение в зеркале.
Меншиков был известен, как и Ермолов, тем, что не лез за словом в карман и был тоже знаменитый шутник и весельчак.
- Что это ты так внимательно рассматриваешь? - спросил Ермолов Меншикова.
- Да вот, боюсь, не слишком ли я небрит, - ответил Меншиков, проводя ладонью по подбородку.
- Эка, батюшка, нашел чего бояться! Высунь язык, да и побрейся.

Один важный сановник, о котором прошла молва, что его били в игорном доме за шулерство, получил орден Андрея Первозванного. И когда адмирал Меншиков увидел его во дворце на приеме у царя в новенькой синей андреевской ленте, сказал громогласно:
- Однако основательно колотили этого мерзавца: посмотрите, какой огромный синяк у него вскочил!

Ермолов, будучи вызван к Николаю I, увидел возле двери его кабинета группу генералов, говоривших по-немецки.
- Господа, - обратился к ним Ермолов, старший среди них всех и годами и званием, - кто из вас знает по-русски? Доложите государю, что Ермолов прибыл...
Царь остался доволен беседой с Ермоловым и, прощаясь, спросил его, какую бы награду он хотел получить.
- Произведите меня в немцы, ваше императорское величество, - ответил Ермолов.

В конце 1841 года Ермолов заболел и послал к своему постоянному лечащему врачу Высоцкому. Однако тот из-за того, что за последние годы очень разбогател, приехал к своему пациенту лишь на следующий вечер.
Меж тем утром Ермолов нашел себе другого врача, и тот уже успел и осмотреть его и назначить курс лечения. Когда Высоцкий попросил доложить, что он приехал, то Ермолов велел ему сказать, что он болен и потому принять его не может.

Вскоре после учреждения Корпуса жандармов, служащие которого носили мундиры голубого цвета, Ермолов сказал об одном из армейских генералов:
- Мундир на нем зеленый, но если хорошенько поискать, то, наверно, в подкладке найдешь голубую заплатку.

Граф Павел Дмитриевич Киселев (1788 - 1872), которого Николай I называл "начальником штаба по крестьянской части", в 1837 году был назначен главой Министерства государственных имуществ и провел реформу управления государственными крестьянами.
Когда подходила к концу война против горцев Кавказа, которыми руководил Шамиль, несколько наиболее непокорных аулов все еще упорно сопротивлялись русским войскам.
- Кого же послать на Кавказ, чтобы разорить эти аулы? - спросил однажды Николай I членов Государственного совета. - Конечно, Павла Дмитриевича, - посоветовал Меншиков. - Он миллионы государственных крестьян разорил. Чего стоит ему разорить несколько аулов.

Николай I очень восхищался известным иллюзионистом и фокусником Боско.
- Да что там Боско! - сказал как-то царю Меншиков. - У вас, ваше величество, есть свой фокусник, отечественный, получше заморского.
- Кто ж таков? - спросил царь.
- Да министр финансов Канкрин. Он берет в одну руку серебро, в другую - золото, дунет в одну руку - выходят бумажные ассигнации, дунет в другую - бумажные облигации.

Когда министром народного просвещения был назначен Авраам Сергеевич Норов, во время одной из войн потерявший ногу, а кроме того очень недалекий и плохо образованный, то в товарищи к себе он попросил назначить столь же малообразованного и не больно умного князя П. А. Ширинского-Шихматова (1790-1853).
А.С. Меншиков, узнав о таком дуэте, оценил его так: "У нас и всегда-то народное просвещение тащилось, как кляча, но все же эта кляча была четырехногая, а теперь стала трехногой, да еще и с дурным норовом".

Однажды Николай I совершенно внезапно появился в Пулковской обсерватории. Вместе с ним вошло множество придворных и генералов, усыпанных орденами.
Директор обсерватории академик Василий Яковлевич Струве (1793 - 1864) настолько растерялся, что непроизвольным первым его движением было то, что он отступил и спрятался за телескоп.
- Что же это он? - удивился царь, обращаясь к свите.
А.С. Меншиков тут же ответил: "Он испугался, увидев такую огромную россыпь звезд не на своих местах".

В адмиралтействе из-за медленного прохождения службы во флоте оказывались одни лишь глубокие старики. Естественно, что там часто случались похороны. А.С. Меншиков 20 лет, с 1836 до 1855 года, был министром морских сил. Однажды Николай I спросил, почему у него так часто умирают члены генерал-аудитората и адмиралтейств-совета. И назвал четырех умерших недавно адмиралов.
- О, ваше величество, - ответил Меншиков, - они уже давно умерли, а в это время их только хоронили.

Однажды с петербургской гарнизонной гауптвахты на имя Николая I поступил донос, написанный содержащимся там под стражей морским офицером.
Моряк писал, что вместе с ним сидел один гвардейский офицер, которого отпустил на несколько часов домой заступивший на караул новый караульный начальник, оказавшийся другом арестованного гвардейца.
Николай, установив, что жалобщик прав, отдал обоих офицеров - и арестованного, и освободившего его начальника караула - под суд, который разжаловал и того и другого в рядовые, а доносчику велел выдать в награду одну треть месячного жалованья, но... обязательно записать в его послужном формуляре, за что именно получил он эту царскую награду.

Иван Андреевич Крылов по приказу императора Николая I был принят в Публичную библиотеку на должность библиотекаря.
Там же, в здании Императорской Публичной библиотеки находилась и квартира, в которой Крылов жил.
Рядом с библиотекой стоял один из дворцов - Аничков, в котором часто бывал Николай.
Однажды император и библиотекарь встретились на Невском, и Николай радушно произнес:
- А, Иван Андреевич! Каково поживаешь? Давненько не виделись мы с тобой.
- Давненько, ваше величество, а ведь, кажись, соседи.

Однажды один из читателей посетовал Крылову: - Басня ваша «Лисица и Виноград» хороша, да где же вы, батенька мой, видывали, чтоб лисица виноград ела? - Да я сам не верил, да вот Лафонтен убедил, - ответил Крылов.

Крылов одевался крайне неряшливо, носил залитые соусом и жиром сюртуки, надетые вкривь и вкось жилеты, волосы его были растрепаны, в квартире царил вечный беспорядок. Однажды получил он приглашение на придворный маскарад и спросил у одной из опекавших его женщин, в каком костюме явиться ему на маскарад, чтобы никто его там не узнал.
- Вы, Иван Андреевич, вымойтесь да причешитесь, и вас никто не узнает.

Незадолго до смерти врачи предложили Крылову придерживаться строжайшей диеты. Большой любитель поесть, Крылов невыразимо страдал от этого. Однажды в гостях он с жадностью смотрел на различные недоступные ему яства. Это заметил один из молодых франтиков и воскликнул: "Господа! Посмотрите, как разгорелся Иван Андреевич! Глазами, кажется, хотел бы всех он съесть!"
(Последняя фраза принадлежала самому Крылову и была написана им во всенародно известной басне "Волк на псарне".)
Крылов, услышав направленную против него колкость, ответил лениво: "За себя не беспокойтесь, мне свинина запрещена".

Н. В. Кукольник шел за гробом И. А. Крылова.
- Кого это хоронят? - спросил у него прохожий.
- Министра народного просвещения.
- Разве граф Уваров скончался?
- Это не Уваров, а Иван Андреевич Крылов.
- Но ведь Уваров - министр, а Крылов был баснописцем.
- Это их смешивают, - ответил Кукольник. - Настоящим министром народного просвещения был Крылов, а Уваров в своих отчетах писал басни.

В 1829 году один только что выпущенный лицеист, еще не снявший лицейского мундира, встретил на Невском Пушкина. Пушкин подошел к нему и спросил:
- Вы, верно, только что выпущены из Лицея?
- Только что выпущен с прикомандированием к гвардейскому полку, - с гордостью ответил юноша. - А позвольте спросить вас, где вы теперь служите?
- Я числюсь по России, - ответил Пушкин.

Пушкину предложили написать критическую рецензию на один из исторических романов Булгарина. Он отказался, сказав:
- Чтобы критиковать книгу, надобно ее прочесть, а я на свои силы не надеюсь.

Однажды Пушкин пригласил нескольких своих друзей и приятелей в дорогой ресторан Доминика. Во время обеда туда зашел граф Завадовский, известный петербургский богач.
- Однако, Александр Сергеевич, видно, туго набит у вас бумажник!
- Да ведь я богаче вас, вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревень, а у меня доход постоянный - с 36 букв русской азбуки.

Когда Николай I подъезжал к родному для Белинского и Лермонтова уездному городишке Пензенской губернии Чембару, кучер вывалил его из экипажа, Николай сломал при этом ключицу и левую руку, должен был идти пешком семнадцать верст до Чембара и пролежать там на попечении местных эскулапов целых шесть недель, пока не срослись кости. Когда стал поправляться, захотел увидеть чембарских уездных чиновников, и пензенский губернатор Панчулидзев собрал их в доме уездного предводителя дворянства, в котором жил император. Они оделись в новую, залежавшуюся в их сундуках и пропахшую махоркой - от моли! - форму, очень стеснительную для них, кургузых, оплывших, привыкших к домашним халатам, и выстроились по старшинству в чинах в шеренгу, при шпагах, а треугольные шляпы с позументом деревянно держали в неестественно вытянутых по швам руках.
Трепещущие, наполовину умершие от страха, смотрели они на огромного царя, когда губернатор услужливо отворил перед ним дверь его спальни. Николай осмотрел внимательно всю шеренгу и сказал по-французски губернатору, милостиво улыбаясь:
- Но послушайте, ведь я их всех не только видел, а даже отлично знаю!
Губернатору была известна огромная память царя Николая на лица и фамилии, но он знал также и то, что до этого Николай никогда не был в Чембаре, и он спросил его недоуменно:
- Когда же вы изволили лицезреть их, ваше величество?
И Николай ответил, продолжая милостиво улыбаться:
- Я видел их в Петербурге, в театре, в очень смешной комедии под названием "Ревизор".

Актер Василий Андреевич Каратыгин (1802 - 1853) хоронил как-то знакомого офицера-картежника.
- Ну, как вам понравились похороны? - спросили его.
- Сначала ехали казаки с пиками, потом шли музыканты с бубнами, там - духовенство с крестами, а потом и сам с червями, а за ним шли тузы, дамы, валеты и в конце - двойки, тройки и четверки.

Государь Николай Первый вышел к полку. По недосмотру одна пуговица на обшлаге оказалась не застегнутой, о чем адъютант доложил, намереваясь помочь. Государь сказал голосом, который был слышан всему полку:
- Я одет по форме. Это полк одет не по форме. И тотчас полк расстегнул одну пуговицу на обшлаге.

Шел как-то Николай ночью по столице - любил проверять посты. На встречу прапорщик (в то время низший офицерский чин) одной из инженерных частей. Увидел царя и вытянулся во фронт. "Откуда ты?", спрашивает император. "Из депа, Ваше величество" - "Дурак! разве "депо склоняется?" - "Все склоняется перед Вашим величеством". Николай любил, когда перед ним склонялись, и прапорщик проснулся капитаном.

Однажды в мастерскую к Карлу Павловичу Брюллову (1799-1852) приехало семейство для того, чтобы познакомиться с его учеником Николаем Александровичем Рамазановым (1815 - 1868), будущим известным скульптором и искусствоведом.
Брюллов был рассержен на Рамазанова и, обращаясь к посетителям, сказал, представляя своего ученика: - Рекомендую - пьяница.
- А это - мой профессор, - ответил Николай Александрович.

Младшему брату императора Николая I великому князю Михаилу Павловичу представили отставного гвардейского унтер-офицера с целым бантом боевых наград.
Михаил стал расспрашивать старика о его службе, походах, ранениях и начальниках.
- Начальники все были хорошие, - отвечал старик, - отцы-командиры! - И, ответив так, улыбнулся.
- А где ж твои зубы, старик? - спросил великий князь, заметив, что во рту у ветерана нет ни одного зуба.
- Начальство повыбило, - добродушно ответил кавалер и ветеран.

13 сентября 1854 года французские и английские войска высадились на западном берегу Крыма, у Евпатории. Берег был не защищен. Лишь шести казакам во главе с лейтенантом Стеценко было приказано наблюдать за действиями противника и доносить главнокомандующему Крыма адмиралу Меншикову. Начальник штаба Сент-Арно полковник Трошю и военный секретарь Раглана Стиль были посланы с переводчиком Кальвертом в Евпаторию с требованием немедленно сдать город. Их привели к старенькому чиновнику, начальнику карантинной стражи, состоящей из нескольких инвалидов. Письменное требование о сдаче города было передано ему. Никакого языка, кроме русского, он не знал, но бумагу, полученную из рук полковника Трошю, тут же деятельно проколол булавкой не менее чем в двадцати местах и окурил. Когда Кальверт, по-русски говоривший очень плохо, кое-как растолковал ему, что пришла масса кораблей, до отказа набитых войсками, затем, чтобы высадиться в Крыму, старичок подумал и ответил: - Высадиться, отчего же-с, высаживаться на берег не воспрещается. Только, господа, в видах эпидемии холерной, не иначе, как приказано от начальства, высаживаться непременно в карантин и выдержать там положенный четырнадцатидневный срок?

Один богатый саратовский помещик поехал в Петербург только для того, чтоб увидеть императора Николая I. Приехав в столицу, помещик стал подолгу гулять у Зимнего дворца. Однажды он увидел высокого офицера с властным взглядом и горделивой осанкой. Помещик решил, что скорее всего это какая-то важная птица и, поклонившись, спросил:
- Извините меня, милостивый государь, что не будучи вам представлен, хочу просить вас об одолжении.
- Извольте, - проговорил Николай.
- Видите ли, я сорок лет живу на свете, но ни разу не видел государя. А вы, наверное, видите его чуть ли не каждый день.
- Да это так, - ответил Николай. - Тем более что я и есть государь император.
- Ну, если вы император российский, то я император китайский, - рассмеялся помещик.
- Я пошутил, - сказал Николай. - Я флигель-адъютант государя и постараюсь вам помочь.
После этого Николай спросил, где помещик остановился, и обещал, что попросит своего товарища - другого флигель-адъютанта навестить его и привезти во дворец.
На следующее утро у гостиницы, где жил помещик, остановилась коляска, и новый флигель-адъютант повез его к Зимнему дворцу. Когда коляска остановилась у одного из подъездов, помещик удивился, что солдаты взяли "на караул", а барабанщики ударили дробь. Флигель-адъютант провел его в комнаты царя, но помещик, увидев Николая, все еще считал, что перед ним не император, а офицер. И только когда царь пригласил его с собою позавтракать и вышедший придворный назвал его "Ваше императорское величество", наивный провинциал понял, кто на самом деле его знакомый.